Малахитовый лес - Никита Олегович Горшкалев

оранжевом пуховике, красных варежках (варежки без накоготников – скорее всего, когти острижены или их вовсе нет), в штанишках из плотной ткани, войлочных валенках, а на голове у него – жёлтая вязаная шапочка с ушами в красную полосочку, белым помпоном и завязочками, вокруг шеи обмотан зелёный шарф. – Я – фамильяр Репрева, я о нём забочусь! – продолжал с гордостью вещать Умбра, как ученик на уроке. – Репрев неде… недел…

– Недееспособный, – подсказала Агния, пакостно улыбаясь со сжатым в губах чубуком.

– Да, он – неделеспособный! – выговорил, гигикнув, Умбра.

– Иногда я жалею, что тебе пририсовали язык, – проворчал Репрев, отведя взгляд.

Астра подумал, что слова Репрева должны обидеть малыша, но Умбра продолжил как ни в чём не бывало с ещё большим рвением:

– Но Репрев такой же, как и все, нормальный. Вот тигры, например, всегда на четырёх лапах ходили, и ничего! Иногда, когда мама или папа-кинокефал чем-нибудь болеют, у них рождаются такие, как Репрев, неде…

– Угомонись ты уже, Умбра! – произнёс с надрывом Репрев. – Астра не сегодня родился – сдались ему твои знания! Хвастаться потом будешь.

– Да, Астра не сегодня родился! Сегодня родился Репрев! – воскликнул Умбра, вдруг радость у него сменилась смятением, и он, положив палец в зубастую пасть, спросил: – А когда вы родились, Астра?

– Седьмого сентября, – непосредственность Умбры рассмешила Астру; он смеялся, но его глаза постоянно возвращались к прелестной Агнии.

– Репрев родился одиннадцатого декабря! Агния – первого июня! Астра – седьмого сентября! Ну а я – десятого октября! Могу доказать – только сапоги сниму, у меня на ноге написан мой срок годности и когда меня вообразили.

Умбра уже уселся на стул и принялся стягивать левый сапог, как его остановил Астра, замахав руками:

– Не надо, не надо, я тебе и так верю! И сколько же тебе лет, Умбра?

– Семь, – не без гордости ответил Умбра. – А тебе девятнадцать!

– Как ты угадал? – удивился Астра, подняв брови.

– По зубам! – искренне, не понимая Астриного удивления, ответил Умбра, пожимая плечами.

– По зубам? – ещё сильнее удивился Астра.

– Мне Агния на ночь читала книжку о том, как узнавать, сколько тебе лет, по зубам.

– Какие серьёзные книги тебе читает Агния, – похвалил дракончика Астра, взглянув на Агнию. Кинокефалка по-прежнему сидела, развалившись на подушках, и с насмешливо-надменной улыбкой взирала на всё происходящее, как на разыгрываемое перед ней представление из первых рядов.

– Мама мне всё читает. Но больше всего я люблю про древних ящеров и камни! – воскликнул Умбра, вскидывая руки.

– Мама? – немного озадаченно спросил Астра.

– Да, Агния – моя мама! – без колебания ответил Умбриэль. – А Репрев – папа!

– Умбра сильно к нам привязался, – подала голос Агния. – Для всех фамильяров привязанность – обыкновенное чувство, даже скорее необходимое, вложенное художником. У Умбриэля же привязанность переросла в любовь. И любовь эта взаимна, к нашей радости.

– И не жарко тебе летом, Умбра? – по-доброму улыбаясь, спросил Астра. Дракончик едва доходил ему ростом до груди и, заведомо любя, смотрел на него снизу любознательными очаровательными глазёнками с густыми колючими ресницами, вырастающими прямо из жёлтой, как осенний лист, чешуи.

– Нет, не жарко, – простодушно ответил Умбра. – Мне иначе нельзя.

– Почему – иначе нельзя? – спросил Астра, снова взглянув на Агнию. Ей, кажется, уже прискучило представление, и она смотрела в покрытый трещинами потолок.

– У меня очень-очень-очень редкое заболевание – гемофилия, – Умбра произнёс название болезни без запинки, словно ему было не впервой её кому-то называть. – Мне так Агния сказала. А ещё Агния говорит, что за мной нужен глаз да глаз. Да, так и сказала: глаз да глаз!

– Присаживайся ко мне, Астра, – сладким голосом произнесла Агния, похлопав по подушкам. – Посидим с тобой на полу, ну а ты, Умбра, сходи погуляй куда-нибудь. Только не убегай далеко от дома, верней, вообще не бегай. Будет лучше, если ты побудешь за дверью. Давай-ка… – кинокефалка приложила палец к носу и почти сразу предложила: – Давай-ка мы с тобой поиграем. Например, в тигриных стражников. Наш обшарпанный подъезд будет входом в королевские покои, а ты будешь их охранять. Ну, как тебе затея?

Умбриэль, задрав нос, одобряюще кивнул.

Астра засеменил к Агнии, упал на предложенные ему подушки, но тут вспомнил про апельсины, перевалился к столу, развязал узелок на рукаве кофты, которую он всё это время держал на плече, и на стол, подпрыгивая, выкатились четыре апельсина.

– Вижу, ты приличный кинокефал: в гости с пустыми руками не ходишь, – ласково улыбнулась Агния, взглянула на приличного кинокефала с уважением, и в её глазах отчётливо блеснула живинка. И уже безразличны стали Астре сильфии, а его лицо приняло умильно-глупое выражение. «Да это Репрев предложил, он позаботился…» – подумал сказать Астра, но не сказал. – А ты, – обратилась она к Репреву, который так и стоял в прихожей, – сходи к Ариадне и попроси градусник. Не будет же Астра пить пентагонирисовый нектар из чайной чашки.

Градусниками, как это ни странно и ни удивительно, называли обыкновенные градусники, у которых один конец был отпилен, а трубочка с ртутью удалена. Считалось, что если градусник хоть однажды у больного с банальной простудой, а лучше – больного скарлатиной или корью, показал температуру выше сорока, пентагонирисовый нектар в таком градуснике будет звучать по-особенному изысканно.

Репрев безропотно кивнул и поплёлся к двери, но в его голове крутилось: «Неспроста она меня выпроводила, ох неспроста! Расколет она Астру, как орех, – и пиши пропало! Его вывести на чистую воду – раз плюнуть». Но Агния никого раскалывать не собиралась. Умбра первым выбежал в подъезд, придержал для Репрева дверь, задорно выкрикивая:

– Если бы тигры были живы, они бы приняли меня в своё племя!

После того как с уханьем и звоном хлопнула дверь, Агния, оставшись наедине с Астрой, покачала головой и сказала еле слышно, почти про себя, с материнской нежностью и шуточной жалобой:

– Нет, Умбра. Ты даже в засаде не смог бы просидеть тихо больше пяти минут. Ты вообще не умеешь сидеть на одном месте… Всегда радуюсь, когда он ведёт себя как обычный мальчишка. Но обычный мальчишка заберётся на дерево, упадёт с него и пойдёт себе дальше по своим делам, ну, поревёт, если совсем изнеженный. Обычный мальчишка с велосипедом не справится, расшибёт колено до крови, до мяса – тоже поплачет, сядет и покатит себе, хлюпая носом. А мой Умбра не обычный – набьёт шишку, вытечет из него хоть капля крови, и всё – погиб. Поэтому я дрожу над каждым его шагом, как будто он только научился ходить, как будто ещё несмышлёныш.

– Так бывает, если фамильяра изображает