А потом – убийство! - Джон Карр

Картрайт снова замолчал. Моника смотрела на него с неподдельным ужасом.

– Вы… сказали, что п-придумали выливать кислоту в переговорную трубу?

– Ну да.

– Знаете, – прошептала Моника, – вам нельзя находиться среди нормальных людей. Вас надо изолировать от общества! Вы опасный тип!

– Ладно, ладно! Я согрешил, каюсь, – ответил Картрайт. Он поднял руки, прижал пальцы к вискам и покрутил ими. – По сатанинскому наущению. Грязные шутки на заказ, орудия убийства. Разработка, доставка, гарантия Уильяма Картрайта, эсквайра. Признаю ошибку, больше так не буду. Вы довольны?

– Вы порезались!

– Прошу вас, мадам, оставьте мою руку в покое.

– Да не глупите вы!

Глубоко вздохнув, Картрайт встал в оборонительную стойку, как человек, который собирается ударить клюшкой по мячику. Руки он убрал за спину.

– А теперь будьте добры, скажите, что вы здесь делаете?

Моника все ему рассказала. У нее не было сил ничего скрывать. Картрайт смерил ее недоверчивым взглядом.

– За вами посылал Том Хаккетт?

– Так сказал мальчик-посыльный. Я тоже ему не поверила, но…

– А он видел Тома?

– Не знаю. Я спросила его, где мистер Хаккетт, и он ответил, что не знает. А еще он что-то упоминал о доске объявлений…

– Так вот в чем дело!

– Что такое? О чем вы?

Картрайт уставился в пространство.

– Доска объявлений, – заявил он, выходя из транса, – находится у входа в съемочный павильон. Вы ее заметили?

– Нет.

– Посыльный сидит у двери на страже. Теоретически ему полагается впускать и выпускать посетителей. Но он еще выполняет мелкие поручения и передает просьбы, хотя из павильона ему выходить нельзя. Если вам что-то нужно, а он как раз на минутку вышел, вы просто берете мел и пишете свои распоряжения на доске… Понимаете? Когда мальчика не было, кто-то написал: «Пожалуйста, попросите мисс Стэнтон прийти туда-то и туда-то». И подписался: «Т. Хаккетт». Если выключить лампочку над доской, никто не увидит лица написавшего. Ставлю пятерку, все именно так и было.

Потом злоумышленник все подготовил. Он пришел сюда, зажег газ. Поднялся с бутылью серной кислоты на второй этаж. Он знал, что вы придете в эту комнату. Он знал, что вы подойдете к переговорной трубе. А хуже всего то, что свой план мерзавец позаимствовал у меня!

Моника отступала все дальше назад, пока не прислонилась к стене.

Невозможно! Не может быть!

Она живо представила, что случилось бы, не швырни в нее Картрайт замазкой и не заставь отскочить. Отвращение быстро сменилось изумлением. Ей показалось, будто комната ее душит; в некотором смысле так и было.

– Но кто?..

– Не знаю, – ответил Картрайт, поглаживая бороду. – Не знаю.

– И почему? То есть… почему именно я? – Потрясающая несправедливость! – Зачем кто-то хотел облить меня кислотой? Я ведь… никому ничего плохого не сделала. Я здесь даже никого не знаю!

– Прошу вас, успокойтесь.

– Произошла ошибка, разве вы не понимаете? Иначе и быть не может. Видимо, здесь ждали кого-то другого. Но все равно – не понимаю, как такое могло произойти. Мальчик сказал: «Мисс Стэнтон». Он отчетливо произнес мою фамилию.

– Тише, – перебил ее Картрайт. – Кто-то идет.

Он сделал быстрое движение рукой. Снаружи, из-за разбитого окна, послышались торопливые шаги. В свете газового рожка, пляшущего от любого дуновения воздуха, над подоконником возникла чья-то голова, вернее, часть головы: волосы, лоб, глаза и верхняя часть носа. Глаза, светло-голубые и блестящие, когда на них падал свет горелки, смотрели прямо на них.

– Мне показалось, я слышал шум, – произнес новоприбывший. – Что-то случилось?

Картрайт нахмурился.

– Еще как слышали, – ответил он. – Шум был сильный. Извините. Кстати… как мне вас называть? Мистер Гагерн, герр Гагерн или барон фон Гагерн?

Вид лица, как будто наполовину срезанного подоконником, заставил Монику вжаться в стену – не потому, что у человека был устрашающий вид, но потому, что он был ей незнаком. Благодаря румянцу его лицо казалось молодым. Но соломенного цвета волосы, зачесанные на косой пробор и прилизанные, уже редели и седели у висков. Лоб избороздили длинные тонкие горизонтальные морщины.

Незнакомец говорил по-английски не просто хорошо, но безупречно, хотя и медленно.

– Зовите меня как хотите, – с серьезным видом ответил он. – Лично мне больше нравится обращение «мистер Гагерн».

– Мистер Гагерн, это мисс Стэнтон.

Зрачки над подоконником сместились вбок. Внизу щелкнули невидимые каблуки.

– Мисс Стэнтон только что обнаружила кислоту, – пояснил Картрайт.

– Не понимаю…

– Войдите сюда и сразу все поймете. Кто-то проделал штуку, описанную в «Развлечении врача». Под ложным предлогом сюда вызвали мисс Стэнтон, вылили кислоту в переговорную трубу и сбежали. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, она бы сейчас с нами не разговаривала.

Лицо Гагерна вдруг покрылось густым румянцем, как у школьника. Повернувшись спиной к окну, он закричал:

– Сюда! Сюда!

Удивительно, до чего тихо вдруг стало в павильоне. Уху не хватало вечного звяканья, грохота, скрежета, шума голосов. Хотя Гагерн крикнул негромко, голос его в тишине показался оглушительным – как будто рушились деревянные переборки. Откуда-то издалека застучали, приближаясь, шаги.

Но Гагерн не настолько утратил достоинство, чтобы лезть в разбитое окно. Он обошел декорацию кругом и вошел через парадную дверь.

Картрайт рассказал ему, что случилось.

– Не нравится мне это. – Гагерн покачал головой.

– А вот мне, наоборот, нравится, – сквозь зубы процедил Картрайт. – Просто здорово!

– Нет, я хочу сказать, это неразумно. Вот что меня тревожит.

– Мисс Стэнтон тоже слегка встревожена.

– Да. Простите, – серьезно заявил Гагерн.

Он повернулся к Монике, снова щелкнул каблуками и улыбнулся. У него оказалась на редкость подкупающая улыбка. Она осветила и облагородила его лицо, сделав режиссера на десять лет моложе и словно убрав седину из его гладких желтых волос. Курт фон Гагерн был жилистым мужчиной среднего возраста, облаченным в синий свитер и рубашку с открытым воротом. Он старался не нарушать приличий во всем, даже в мелочах. И все же чуткой Монике показалось, будто в глубине души Гагерн не уверен в себе – а может быть, с ним что-то не так. На руках у него были темные лайковые перчатки; он поднял их вверх, ладонями наружу.

– Дело не в том, что я бесчувственный сухарь, – пояснил он. – Просто я встревожен.

– Я не обиделась.

– Вам очень не повезло. В то же время… – голубые глаза посмотрели на Картрайта, – вы говорите, что видели, как все случилось?

– Видел.

– Наверное, вы видели и того, кто вылил кислоту? Он ведь находился в комнате наверху.

– Нет. Там было темно.

– Жаль. – Гагерн покачал головой. – Очень жаль. – Он снова покачал головой. – А может, вы заметили кого-нибудь неподалеку? Или видели, как кто-то убегает?

– Нет. А вы?

– Что, простите?

– Я спросил, а вы никого не заметили? Вы ведь подошли сразу после того, как все случилось. Вот я и спросил, не заметили ли вы кого-нибудь.

Хотя Картрайт говорил небрежно, выражение лица у него было не такое невозмутимое, «покерное», как ему хотелось. С самого появления Гагерна Картрайт не сводил с него такого напряженного, пристального взгляда, что респектабельный немец забеспокоился. Он то бледнел, то краснел. Казалось, он не знал, куда девать руки.

Наконец, Гагерн, видимо, решил, что Картрайт шутит.

– Нет, – улыбнулся он. – Я никого не видел, кроме моей жены. Она шла напрямик через улицу декорации тысяча восемьсот восемьдесят два и сломала о камень каблук.

– Я не имел в виду Фрэнсис.

– Тогда кого же вы, прошу прощения, имели в виду?

– Никого, никого.

В воздухе повисло напряжение. По комнате распространился ужас, атмосфера в ней стала столь же неприятной и пугающей, как инструменты врача. Картрайта спасло от конкретного ответа появление мистера Томаса Хаккетта, который с уверенным, хотя и расстроенным видом вошел через парадную дверь и гостиную.

Мистер Хаккетт бросил всего один взгляд на проеденный кислотой пол и поморщился от запаха горелого металла, идущего из переговорной трубы. Его смуглое лицо исказила болезненная гримаса; гримаса стала еще глубже, когда Картрайт закончил повествование.

– Погодите, погодите-ка! – Он, словно гипнотизер, помахал рукой перед носом рассказчика. – Когда все случилось?

Картрайт бросил взгляд на часы.

– Ровно в десять минут шестого. Благодаря особенностям моей профессии я могу назвать тебе время с точностью до минуты. А что?

– Знаешь ли, Билл… Но ведь это невозможно!

– Говорю тебе, было десять минут шестого. Неужели ты сам не в состоянии определить время? Разве ты не слышал звон разбитого стекла? Да от него и мертвый проснулся бы! Вот тогда-то все и случилось.