Великий охотник - Сергей Марков

Пржевальский тогда еще, наверное, не мог знать, что в 1866 году гималайский тибетец Пенг Синг, он же «А», – ученик Т.-Г. Монгомери, тайно проник в Тибет и даже определил широту и долготу Лхасы. Где-то в Гималаях, всего вернее в Сиккиме, была открыта школа «пундитов». В ней обучались съемке молодые гималайские тибетцы. По указке Т.-Г. Монгомери они тайными тропами пробирались в Тибет. «Пундит» значит «ученый человек». Такое деликатное слово было выбрано для обозначения занятий разведчика. Вот кто занес в Тибет сказку о счастливом Шамбалыне.

Почтенный Балдын Сорджи был чем-то вроде церемониймейстера при особе алашаньского князя. Правитель Алашаня через Балдын Сорджи пригласил Пржевальского и Пыльцова ко двору. Сорджи советовал гостям выполнить местный обычай и разговаривать с князем коленопреклоненными. Когда Пржевальский заявил, что о таком порядке представления не может быть и речи, старый лама стал приставать к казаку-переводчику, чтобы хотя он согнул колени перед князем. Но казак угрюмо и решительно отклонил совет Балдын Сорджи.

Под влиянием сказки о Шамбалыне, неуместных требований ламы-церемониймейстера, Пржевальский, вспоминая в своем дневнике свидания с князем, не пожалел чернил для описания пороков правителя Алашаня. Взяточник, деспот, опиофаг, трус, стяжатель – все эти качества князя нужно было бы оговорить в его титуле! Но беседовали они очень мирно; князь угощал гостей русскими леденцами и пряниками и уверял, что он рад видеть людей России на своей земле. Потом князь понес страшную чепуху, утверждая, что европейцы наливают в фотографические аппараты жидкость из выколотых глаз, причем для этой цели любители снимков... ослепляют детей. Но князь настоятельно просил гостя привезти аппарат для съемок.

Князь милостиво разрешил гостям съездить для охоты в горы Алашань и даже дал проводников. В скалах Алашаня таилась неведомая жизнь. Ушастые фазаны вырывались прямо из-под ног путников; груды камней внезапно шевелились – оказывалось, что около серых утесов таились куку-яманы, быстрые горные бараны с пестрой шкурой. Легкорогий олень звал свою подругу. Затем наступала такая тишина, что, казалось, можно было услышать шорох бесчисленных жуков-дровосеков.

Горы Алашань, как острый каменный нож, прорезали пустыню. По одну сторону их лежали владения алашаньского князя, по другую – огромная область Ганьсу. Туда можно было пройти по перевалу между двумя острыми горами. Их вершины были похожи на зубцы, поднявшиеся над прямой линией кремневого лезвия. Имя этим зубцам – Баян-Цумбур и Боготай.

Пржевальский встречал зарю на первой из этих вершин. Если встать лицом к родному северу, с правой руки оставались русло реки Хуанхэ, бесчисленные озера, рисовые поля Ганьсу и двенадцатиярусная башня в городе Нинся. За левым плечом убегали на дикий запад золотые бугры «Песчаного Неба».

Пржевальский теперь знал и длину, и высоту кремневого ножа Алашаня.

Небритый широкоплечий человек в изодранном полушубке и армейской фуражке кипятил на большом камне воду и брал высоту солнца. Когда он поднимался во весь рост, на высоте его плеч в ярко-голубом небе плавали орлы.

Он спустился с гор, вошел обратно в Диньюаньин и принес свою добычу – теплые шкуры голубых баранов травы, цветы. Но в кошельке Пржевальского осталось всего сто рублей. Посоветовавшись с Пыльцовым, он решил продать кое-что из имущества принцам Алашаня. В руки гыгена и Сия перешли пыльцовское ружье и швейцарский штуцер. Обрадованный гыген перестрелял всех ворон в столице Алашаня. На деньги от этой продажи отряд решил вернуться в Калган и там уже думать, как достать средства на дальнейший поход.

Оба принца пустыни, расставаясь с Пржевальским звали его приехать снова как можно скорее в Диньюаньин. Ведь они не на шутку хотели при первой возможности съездить вместе с Пржевальским в Петербург.

На пути в Калган случилось несчастье. Михаил Пыльцов заболел тифом. Он лежал, закрыв глаза, в палатке возле ручья Хара-Морите, на севере пустыни Алашань. Но через несколько дней бледный, исхудалый Пыльцов сел в седло, и караван снова пошел на Калган сквозь вьюги, нагнавшие путников за хребтом Хара-Нарин-Ула.

Так они шли по пустыне, огибая знаменитую «подкову» Хуанхэ с западной ее стороны, к городу Баотоу в дни, когда на морозе горячая баранина застывала у самого рта, покрываясь льдом, и когда больной Пыльцов, чтобы хоть немного согреться, спал рядом с верным псом Фаустом.

Они шли под снеговыми тучами, дрожа на заре от железного холода плоскогорий, видели багровое солнце, плывущее к ним из-за пустынь.

В канун нового, 1872 года поздно вечером они увидели огни Калгана. Скоро зашумели самовары в домах русских чаеторговцев, началась суета: гостей надо было вымыть, переодеть, а потом уж поить и кормить. Великий Охотник провел ту ночь в теплых, чистых комнатах. Чаеторговцы, глядя на измученных людей, прошедших пустыни, слушая их бессвязные рассказы, плакали, а потом кидались наливать нежданным гостям чай, огненный ром, подвигали к ним блюда с пирогами. Пржевальский и еды сам не мог взять: при съемках у него были отморожены пальцы – по два на каждой руке. А весь путь, пройденный в 1871 году, который канет в вечность при двенадцатом ударе калганских часов? Сухая запись в заветной книжке, сделанная обмороженными пальцами, говорила, что четыре человека прошли, большей частью пешком, более трех с половиной тысяч верст на пространстве от озера Далайнор до реки Хуанхэ, Ордос, Алашань и достигли северной границы области Ганьсу.

Что-то даст этот новый, радостный год, свет от которого играет на гранях звонкого праздничного стекла?

НА КУКУНОРЕ

18 марта 1872 года Пржевальский снова выступил из Пекина, взяв с собою новых людей – казаков Дондока Иринчикова и Панфила Чебаева. Деньгами Пржевальский разжился у русского посланника, выпросив взаймы тысячу рублей.

В апреле он уже бродил между кустов цветущего дикого персика в горах Муни-Ула, а в мае – вступил снова в Диньюаньин.

В это время смуглые кочевники-тангуты пришли туда со своим караваном. Они направлялись в окрестности Кукунора, и Пржевальский решил присоединиться к этому каравану. Тем временем почтенный лама Балдын Сорджи вдруг начал плести хитрую сеть, стараясь помешать русским уйти с тангутами. Но Пржевальский все же ушел с тангутами в просторы Ганьсу. Богомольцы, стремящиеся в Лхасу, ламы-воины с пиками и кремневыми ружьями, тангуты-погонщики и новый приятель – говорливый тангут Рандземба, – вот кто были спутниками русских. Рандземба получил от русских прозвище «Многоглаголивый Аввакум». Караван спускался в долину благодатной реки Тэтунг...

Тангуты были привычны к странствованиям. Они постоянно примыкали к караванам лхасских богомольцев и охотно ходили по святым местам. Народ, близкий к тибетцам, тангуты отличались от них не только наружностью, но и всем образом жизни. Впоследствии Пржевальский хорошо изучил тангутов.

Чернобородые тангуты делали набеги на стоянки караванов и кочевья монголов, а потом «замаливали» грехи. Возвращаясь из набегов домой, в свои шатры, покрытые шкурами яков, тангуты делили добычу и пировали. Потом на них находило раскаянье. Тогда обитатели косматых шатров скакали на берега Кукунора, нападали на рыбаков и, отняв у них улов, выпускали рыбу обратно в озеро. Таким жертвоприношением тангуты надеялись вымолить себе прощение за разбой.

Пржевальский не страшился ехать дикими местами рядом с черноволосыми всадниками, мечи которых редко покоились в ножнах. Тангуты не тронули Великого Охотника.

В горах Ганьсу затерялась богатая кумирня Чертынон. Здесь Пржевальский гостил у местного гыгена-художника, подарил ему стереоскоп, чем окончательно привязал к себе святого отца. Пржевальский взошел на высочайшую вершину хребта – Соди-Соруксум, на несколько минут забыл о кипячении воды, необходимой для определения высоты, и как зачарованный смотрел вниз, на долину и ущелья.

«Я первый раз в жизни находился на подобной высоте, впервые видел под своими ногами гигантские горы, то изборожденные дикими скалами, то оттененные мягкой зеленью лесов», – записал он в своей книжке.

13600 футов – такова была высота Соди-Соруксум! На ганьсусской вершине Гаджур Пржевальский нашел спокойное светлое озеро Демчуг. Это произошло тогда, когда мимо подножья вершин, сгрудившись, звеня стременами о стремена, размахивая пиками, проносились отряды конных дунган...

Когда пламенная рябина осыпалась в ганджурских ущельях, Пржевальский возвратился в кумирню Чейбсен (обе ганьсусские кумирни он превратил в опорные пункты для своих странствований).

Ламы суетились, готовясь к обороне, и умоляли Пржевальского защитить их от дунган, уже появлявшихся близ монастыря. Тогда он, не долго думая, вышел из стен кумирни и расположился лагерем на открытом со всех сторон лугу, в виду монастырских стен. Казаки остались на карауле, остальные трое путешественников заснули и спали до утра. Их разбудили солнце и крики птиц. Ламы за стенами Чейбсена говорили о чуде – дунгане не осмелились напасть на четырех богатырей. Дымились жертвенные свечи; монахи возносили моленья перед двухсаженным истуканом.