Волчонок на псарне (СИ) - Анна Чарова

Так хотелось за дверь и так не хотелось умирать, что Джерминаль села на белый пол и расплакалась. Когда слезы закончились, она обнаружила себя в середине пропахшей водкой комнаты, Кукуня лежала рядом лицом в пол. Джерминаль протяжно всхлипнула, размазала слезы. Все, теперь она никогда не станет могущественным магом, будет простой женщиной, слабой и трусливой. И никогда не посмеет противоречить, когда папка ругается ни за что. Завтра пойдет на скотный двор и будет убирать за лошадьми и коровами.

Она обняла Кукуню и принялась раскачиваться сидя. Так грустно было, так безвыходно, что прямо хоть сейчас умирай!

Джерминаль не умерла, легла на кровать и уснула в обнимку с куклой.

Разбудил ее отец — испуганный, всклокоченный. За окном уже было темно, Джерминаль спрятала куклу под одеяло, вскочила, вытаращилась на папку, не понимая, чего же он хочет. Отец швырнул в лицо нарядное платье цвета недоспевшей вишни:

— Переодевайся! Поторопись, они уже приехали и хотят танцевать.

Джерминаль стянула платье через голову и прикрылась руками, отчего-то уверенная, что в комнате есть кто-то еще. Огляделась, но никого, кроме папки, не было.

— Да что ж ты телишься? — воскликнул он.

Странное ощущение никуда не делось: здесь кто-то чужой. Не добрый и не злой. Думая об этом, Джерминаль надела нарядное платье, расплела сначала одну тонкую косичку, затем вторую, светлые волосы легли волной до лопаток и уже не выглядели такими жидкими, причесалась, намазала губы кусочком свеклы. Отец наблюдал и нервно топал ногой, и еще смотрел кто-то невидимый. Захватив флейту, Джерминаль сбежала по деревянным ступенькам в харчевню, откуда доносился хохот и тянуло жареным мясом.

Все столики были заняты, нескольким дядькам не хватило места, и они стояли, но обернулись, когда спустилась Джерминаль. Все сейчас смотрят на нее, видят, какая она неудалая, и ждут, когда она споткнется. Втянув голову в плечи, девочка рванула к отцу, спряталась за ящик шарманки, но люди были и сзади, сверлили спину взглядами.

Папка взял Джерминаль за плечи и поставил так, чтобы все ее видели.

— Готова? Помнишь, что играть сначала?

Главное, не смотреть по сторонам, представить, что никого нет, есть только музыка… Джерминаль поднесла флейту к губам, скосила глаза на отца. Он кивнул и принялся крутить ручку шарманки — полилась мелодия. Точнее, не полилась, а понеслась, как карета по колдобинам, и звук противный — тын-дын-дын, тын-дын-дын. Джерминаль подхватила мелодию, попыталась оживить ее флейтой. Как всегда во время игры, она настолько увлеклась, что перестала замечать людей в баре, была лишь мертвая музыка, в которую нужно вдохнуть жизнь.

Вместо пьяных лиц появилась другая картинка — пожухлые листья на дороге. Пение флейты — дыхание ветра, ветер подхватывает листья и несет, бросает вверх, и они осыпаются снегом, кружит, кружит и снова несет, несет. Листья распрямляются, наполняются жизнью, желтеют, краснеют, начинают зеленеть. Миг — и это не листья, а цветы, несметное множество цветов, которые меняют форму: ромашки, розы, ирисы, желтые ромашки, розовые розы, бурые ирисы…

Джерминаль стоит в оке циклона, а вокруг раскручивается воронка из цветов, и тут голос отца врезается в сказку:

— Джерминаль!

Девочка вздрагивает, опускает флейту и запрокидывает голову: с потолка на нее, на ошеломленных посетителей, на злого и растерянного папку сыплются алые лепестки роз. Она улыбается, ей нравится фокус.

— Браво! Восхитительно! — воскликнула тетка с большой грудью, сидящая на коленях у бородатого мужика, похожего на разбойника.

По харчевне пронесся восторженный вздох, и тишина взорвалась овациями. Джерминаль невольно попятилась, пока не уперлась спиной в шарманку. Отец поклонился посетителям, дернул девочку, и она тоже опустила голову. Зазвенела брошенная монета, еще одна подкатилась к ногам.

— Еще давай! — прокричал "разбойник".

Отец собрался крутить шарманку, но бородатый встал, вытащил меч из ножен:

— Вон пошел! Девочка, играй.

Только бы он не уходил! Папка посмотрел затравленно, но не ушел, остался.

— Давай, — проговорил он одними губами, сел на корточки, дрожащей рукой поднял монеты.

Джерминаль зажмурилась, поднесла флейту к губам, заиграла "Аделию", и в темноте начали распускаться белые цветы, которые превращались в голубей, взмахивали крыльями, устремлялись в небо и терялись в синеве.

По залу затопали десятки ног — почтенная публика танцевала, а Джерминаль играла, не открывая глаз. Закончив "Аделию", она исполнила песню моряка, гости принялись подпевать — многоголосо и фальшиво.

Джерминаль осмелела, вспомнила мелодию "Вместе навсегда", сыграла и ее — вокруг нее плясали пары, менялись партнерами, крутились, зацепившись локтями. Ей самой стало весело, так весело, что захотелось кружиться, и она начала играть все зажигательные мелодии, какие помнила.

Подавальщица сновала туда-сюда, носила огромные кружки пива, иногда останавливалась и еле удерживалась, чтоб не пуститься в пляс вместе с гостями. Даже пузатый хозяин переминался с ноги на ногу. Люди крутились водоворотом вокруг худенькой девочки, а она наслаждалась игрой и всеобщим вниманием, но вскоре ей показалось странным буйное веселье, Джерминаль прислушалась к себе и увидела прозрачные потоки, которые проходят сквозь нее, наполняют силой и заставляют людей плясать, как игрушечных человечков на нитках, привязанных к ее флейте.

Испугавшись, что люди умрут от усталости, Джерминаль стала играть, что в голову пришло, и посетители успокоились, расселись по местам, загудели, приступая к трапезе.

Что произошло? Откуда лепестки? Это папка придумал фокус? Или… Джерминаль только сейчас заметила горку монет у своих ног, их хватит надолго!

И все-таки мысль не отпускала. Что будет, если сыграть печальную мелодию? Джерминаль представила мертвую маму — она помнила похороны, — оживила чувство, что мама, такая молодая и красивая, никогда не вернется, ей будет холодно и сыро там, под землей. Вплела чувство в кружево мелодии, осмотрела посетителей — они приуныли, а грудастая тетка плакала, промокая глаза салфеткой. Даже "разбойник" пригорюнился и выпятил губу.

Нет, пусть лучше все веселятся, но не танцуют!

И снова захохотали женщины, которых папка почему-то называл "пропащими", загудели мужчины, зазвенели кружки пива и ложки. Вот теперь хорошо! Теперь совсем отлично, только почему-то тошнит, звенит в ушах и темнеет перед глазами.

Джерминаль пошатнулась, выронила флейту и села на корточки. Стало так темно, что она пыталась найти ее на ощупь. Голосов не разобрать, они слились в многоголосый гомон, только папку слышно, но словно издалека: