Ангрон: Раб Нуцерии (ЛП) - Сент-Мартин Иэн

Не звучало больше размеренных бесед между уверенными в победе братьями, как обычно бывало перед началом очередной кампании. Воины в гробовом молчании ожидали гнева своего примарха.

Ангрон прибыл без всякой помпы и торжественности. Он шел, ссутулив плечи и хищно озираясь по сторонам, как зверь в вечном поиске следующей жертвы. Каждый шаг примарха отдавался лязгом и скрежетом красно-коричневого доспеха — бесценного произведения технического искусства Механикума, созданного по образу примитивной гладиаторской брони. В руках он нес двуручный цепной топор невероятных размеров — Оставляющий Вдов. Его хускарлы, Поглотители в массивных доспехах «Катафракт», едва поспевали за владыкой, но тот даже не замедлял шага, открыто выражая презрение к отборным Пожирателям Миров, давшим клятву защищать своего примарха.

Равное презрение почувствовал каждый из присутствующих сынов, когда Ангрон обвел легион взглядом.

И все же, несмотря ни на что, от вида живого прародителя у Магона перехватило дух. Центурион ощутил тот головокружительный эффект, какой примархи оказывали на окружающих, однако в самой глубине души он искренне верил, что только легионер способен в полной мере осознать величие своего повелителя. Благоговение перед отцом, заложенное на генетическом уровне, имело столь великую силу, что лишь один короткий взгляд, пусть даже издалека, или одна мимолетная секунда в его присутствии могли изменить все. Одно слово, сорвавшееся с его губ, могло в корне поменять ход целой жизни.

— Провал, — сказал Ангрон.

Это слово заполнило весь зал. Даже произнесенное вполголоса, оно достигло всех и каждого.

— Хр-ргх… провал. Уже в который раз.

— Что я тебе приказал, Кхарн?! — рыкнул он, не сводя налитых кровью глаз со своего советника, который покинул строй Восьмой штурмовой роты, чтобы встать подле отца. — Я велел тебе всех их убить. Вы служите мне, а не моим братьям, которые обычно тратят время на пленных, дипломатию и прочий ненужный вздор. Если я спускаю вас с цепей, то жду, что в живых не останется никого. Мужчины, женщины, старые, больные, собаки — все должны умереть! Тотальное истребление, никакой пощады. Неужели мои воины, которые пожирают миры, — десять тысяч! — не могут завоевать одну-единственную планету? Вы серьезно? Ничтожества!

— Скажи мне, — веки примарха мигнули несколько раз вразнобой, прежде чем он искоса взглянул на Кхарна, — чем они были вооружены.

— Ничем, — спокойно ответил восьмой капитан.

Ангрон повернулся и на пару шагов подошел к советнику.

— Ничем? — Примарх втянул кровь, собравшуюся в носу, его тяжелый взгляд метался между Кхарном и остальными легионерами. — Вас одолел безоружный враг? Что ты такое говоришь?

Он поднял взгляд к потолку.

— Хр-р-рм… о мои братья и сестры, что бы вы на это сказали? Вы, кто с боем вырвался из рабства вместе со мной, прочь из пещер, чтобы свершить месть. — Примарх вновь посмотрел на Кхарна. — Посмел бы хоть кто-нибудь из вас взглянуть им в глаза?

На этот раз легионер ничего не ответил своему повелителю. За долгие годы он хорошо усвоил, что с тем лучше не заговаривать, когда в его голове раскаляются Гвозди.

— Мы, всего лишь кучка сбежавших рабов, — продолжал Ангрон, — полуслепых от голода, полумертвых от холода, бросили вызов верховым и победили! Были у нас ваши ненаглядные звездолеты, доспехи, оружие? Нет! У Гоцциана мы бились с ними палками и камнями. Палками и камнями мы выбили из этого города вой. А потом сожгли его дотла. С верховых мы собрали столько черепов, до скольки считать не умели. Мы выдирали из их голов серебряные провода, пока они еще дышали, вдвойне отплачивая за железо и огонь, которыми они начинили наши! И все это мы свершили, пока солнце поднималось в зенит и закатывалось обратно за горизонт. За один нуцерийский день — тридцать один час по вашим терранским стандартам — мы одержали победу. Подвиг, который вы, недоноски, со всеми вашими арсеналами и хваленой подготовкой свершить не сумели.

Магон стиснул зубы, когда его сердце сдавила щемящая пустота. За годы с момента вознесения в легион, после тысяч войн он познал и утрату, и поражение, но стыда не знал, пока не явился Ангрон.

— Вожаки, — примарх злобно произнес это слово, которым отчасти пренебрежительно называл ротных командиров, — выходите и крутите веревку. Держите ответ за свое поражение.

Вперед выступили все выжившие капитаны, чтобы повторить ритуал, который они уже не единожды выполняли под взором отца. Они принялись скидывать выпачканные желтой кровью доспехи деталь за деталью, пока не остались обнаженными по пояс. Той ночью каждый Пожиратель Миров проделает то же самое, однако лишь центурионам надлежало вынести это унижение на глазах у всего легиона.

Магон обнажил боевой нож и провел пальцами по узловатому шраму, багровой змеей вившемуся от позвоночника вокруг торса. Чистые рубцы обозначали победы в гладиаторских ямах — «красные узлы», как называл их отец. Но порезы, отмечавшие кампании, которые не удалось завершить за один нуцерийский день, отличались.

Нащупав конец триумфальной веревки, он глубоко вонзил туда свой клинок. Рана должна быть достаточно глубокой, иначе его усовершенствованный организм заживит шрам без следа. Кровь тонкими струйками стекала по бедру, пока нож все глубже проникал в плоть и, наконец, впился в черный панцирь.

Центурион потянулся к поясу и снял с карабина небольшой подсумок. Открыв клапан, он высыпал в ладонь его содержимое — горсть геннской земли, которую забрал с поля боя. И, надавив на нож, чтобы расширить края раны, набил порез почвой. Магон с легкостью переносил боль от клинка. Она едва чувствовалась, как и кислая земля чужой планеты, которую капитан втирал в уже свернувшуюся кровь в открытой ране в боку. Донимавшая его боль происходила изнутри — позор, который останется с ним навечно, когда тело заживит рану и превратит ее в «черный узел». Плетение веревки — единственная традиция родного мира, которую Ангрон позволил перенять легионерам. И отчаявшиеся Пожиратели Миров с готовностью приняли ее в попытке скрепить узы с отцом, пусть даже рожденные неудачей и поражением.

К тому времени, как все было готово, кровотечение остановилось. Магон понаблюдал, как Кхарн втирает землю в свой узел, но брат не ответил на его взгляд. Покончив с публичным самоуничижением, капитаны в молчании облачились в доспехи. Но примарх еще не закончил.

— И вы называете себя… завоевателями?! — пророкотал Ангрон. — Вы смеете называть себя теми, кто пожирает миры, хотя ни разу даже близко не сравнялись в ярости с моими братьями и сестрами, заслужившими себя имя доблестью, огнем и слезами своих врагов. Вы лишь жалкие лицедеи.

Кулаки примарха судорожно сжимались на топорище Оставляющего Вдов. Ангрон принялся расхаживать вокруг, лязгая бронзовым доспехом с каждым тяжеловесным шагом. Сыновья смотрели на отца в молчании, страшась слов, которые, они знали, вот-вот сорвутся с его губ.

— Воины, у кого в головах раскаленным дымом дышат Гвозди, не подвели бы меня. Им хватило бы сил устоять… хр-рм… и упорства, чтобы забыть о чести и выживании. Чтобы превозмочь страх смерти, какая предначертана судьбой каждому из вас.

Сейчас кровь лилась у Ангрона из носа ручьями и тонкой струйкой вытекала из уха.

— Гр-рхм, гхм… — Он прищурил свои желтые глаза. — Я смотрю на вас, мой так называемый легион, и вижу только слабаков. А слабости я не терплю. Слабость нужно искоренять.

Ангрон остановился. Свой приговор примарх выразил одним словом:

— Децимация.

У Магона оборвалось сердце. В очередной раз жизни, утраченные в поражении, дополнятся жертвами отцовского гнева. Один из каждого десятка воинов, выживших, сражавшихся, истекавших кровью за своих товарищей и своего центуриона, должен в наказание подставить горло под нож. По прихоти сломленного разума их повелителя один из десяти должен принять смерть.

— Тяните жребий или выбирайте особо провинившихся, вожаки, — сказал Ангрон, — но кровавая десятина должна быть уплачена.