Хронография - Михаил Пселл

XXIX. Окружающие не замечали уловок кесаря, и его намерения остались для них тайной, но Иоанн оказался более проницателен, чем кесарь лицемерен, догадался обо всем, но решил сразу не менять своих планов в отношении кесаря и до поры до времени подождать. Это в свою очередь не укрылось от кесаря, и вот оба они были наизготове, но каждый держал в тайне свои умыслы и внешне изображал доброжелательство, думал, что другой ни о чем не догадывается, хотя ни один из них не оставался в неведении относительно планов соперника. В конце концов проиграл Иоанн, не сумевший воспользоваться до конца своим искусством: он упустил момент, когда надо было ему отказаться от своих намерений относительно кесаря, и тем навлек на себя главнейшую из бед. Но об этом я расскажу позже.

XXX. Я привык возводить все значительные события к воле божественного провидения и, более того, ставлю в зависимость от него вообще все происходящее в том случае, если наша природа не извращена; поэтому-то я и полагаю, что именно благодаря высшему провидению царская власть досталась не кому иному из членов этой семьи, как кесарю, ибо бог знал, что через него погибнет весь его род. Но об этом после.

XXXI. Между тем тело императора заметно распухло, и было видно, как страдает он от водянки. Царь всеми средствами боролся с болезнью, устраивал молебны, прибег к очищениям и соорудил перед стенами восточной стороны великолепный храм Бессребреников, но не основание ему положил, а увеличил и новые фундаменты кругом заложил[19]. Дело в том, что на том месте уже стояла церковь, не отличавшаяся великолепием и не примечательная своим устройством. Ей-то он и придал прекрасный вид, огородил стенами, украсил новыми строениями, устроил там божью обитель, размахом и щедростью затмив почти всех прежних царей, пекшихся о сооружении святых храмов. Глубину церкви он сделал соразмерной с ее высотой, сообщил неописуемую красоту гармонии зданий, в стены и пол вделал самые ценные камни, озарил весь храм сиянием золотых мозаик и искусством художников и, где только было можно, украсил святилище одухотворенными ликами; кроме того, он придал, и, если можно так сказать, присовокупил к храму очарование купален, изобилие вод, благолепие лугов и все другое, что радует глаз и привлекает к себе наши чувства.

XXXII. Он делал это, желая воздать почести богу, но в то же время и умилостивить его служителей, ибо рассчитывал, что те сумеют исцелить его воспалившиеся внутренности. Но все было впустую, срок его жизни подходил к концу, тело разлагалось, и поэтому он, отказавшись от надежд на спасение, стал готовить себя к грядущему суду и захотел удалить с души налипшую на нее грязь.

XXXIII. Некоторые из недоброжелателей его рода судят предвзято и утверждают, что еще до того, как взял он в свои руки скипетр, его побуждали к этому некие запретные таинства и что невидимые лики парящих в воздухе духов сулили ему царство и требовали взамен отречься от бога. Это-то, говорили они, мучило, волновало и заставляло царя искать искупления. Справедлива ли эта молва, могли бы знать те, кто вместе с ним участвовал в таинственных церемониях и устраивал эти видения. Если же они лживы – опять моя правда, ведь я, зная, что людям свойственно сочинять небылицы, не легко верю клевете, все слухи подвергаю проверке и лишь после нее принимаю за истину то, что говорится.

XXXIV. Мне известно, что этот муж после прихода к власти выказывал всяческое благочестие и не только чтил божьи храмы, но и очень заботился и радел о мужах-философах, философами же я называю не тех, кто исследует сущность бытия, ищет основы мироздания, основами же своего спасения небрежет, а тех, кто презрел мир и живет выше его[20]. Кто из людей такой жизни остался неизвестен императору? Какую только землю или море, какую горную кручу или потаенную земную пещеру он не исследовал, чтобы обнаружить скрывавшихся там? А найдя и доставив во дворец, какие только почести им не оказывал: омывал запыленные ноги, а потом обнимал и сладко целовал их, скрываясь от чужих глаз, надевал на себя их рубище, укладывал подвижников на царскую постель, а сам растягивался на низком ложе, подложив себе под голову большой камень, совершал он и многие другие достойные удивления вещи. Говорю же я об этом не из желания прославить его, а только чтобы сообщить истину.

XXXV. Более того, в то время как все стремятся избежать общения с больными и увечными, он, посещая таких людей, припадал щекой к их язвам, обнимал и целовал их, обмывал их тела и служил им, как раб господину. Так пусть замкнутся уста презренных клеветников и славный этот самодержец освободится от поношений. Но об этом только попутно.

XXXVI. Итак, самодержец все сделал, чтобы снискать себе прощение божье: обратился ко всяким богоугодным делам и искал содействия святых душ. Немалую часть царской казны истратил он, основывая по всей земле монастыри – прибежища для монахов и монахинь. Помимо этого, он соорудил новый приют, который назвал Птохотрофием[21], и к избравшим подвижническую жизнь потекло рекой золото. В числе прочих его замыслов был и такой, предназначенный для спасения загубленных душ. Город в то время был наводнен множеством продажных женщин; император не пытался наставить их на истинный путь словом – это племя глухо к спасительным увещеваниям – и не пробовал удержать силой, чтобы не вызвать обвинений в насилии, но соорудил в самом царственном городе монастырь величины несказанной и красоты неописуемой и, как громогласный глашатай, объявил указом всем женщинам, торгующим своими прелестями, следующее: если кто из них пожелает оставить свое ремесло и жить в изобилии, пусть поспешит туда, облачится в божественное платье и не опасается скудной жизни, ибо там «ни в какие дни года ни сеют, ни пашут»[22]. И огромная толпа обитательниц чердаков[23] стеклась туда, женщины сменили одежду и нрав и стали юным воинством божьим на службе добродетели[24].

XXXVII. Добывая себе спасение, император этим не ограничился, но отдал себя в руки людям, преданным богу и состарившимся в подвижнической жизни, тем, кто словно бы находился в непосредственном общении с господом и потому был всесилен. Одним из них он предоставил лепить и ваять свою душу, у других брал ручательства, что они заступятся за него перед господом и вымолят ему прощение грехов. Это возбудило против него языки злокозненных людей, чему особенно способствовали опасения на сей счет некоторых монахов, не все из которых вняли императору, а в большинстве своем отвернулись от него, ибо боялись, что он совершил какое-то преступление, а теперь, стыдясь в нем сознаться, принуждает их нарушить божественное слово. Но это только догадки, налицо же было горячее желание самодержца получить отпущение грехов.

XXXVIII. Я хорошо знаю, что многие другие летописцы расскажут о его жизни иначе, чем это делаю я в своем сочинении, ибо в то время восторжествовало мнение противника истины[25], но я вращался в гуще событий, получал от близких царю людей сведения, запретные для распространения, и потому являюсь справедливым судьей, если, конечно, мне не ставить в вину то, что я рассказываю о мною самим виденном и слышанном. Но пусть многое из того, о чем я уже сказал, и распахнет ворота для клеветы злонравных людей, – истинность моих дальнейших слов вряд ли вообще может подвергаться сомнению. Было бы долго перечислять все, что он сделал и как распорядился во время внутренних мятежей и внешних войн[26], сделаю только одно исключение: я имею в виду его борьбу с варварами – коротко и бегло коснусь главных ее событий.

XXXIX. Племя, включенное в состав Ромейской державы ценой многих войн и опасностей (это произошло, когда светоч среди самодержцев Василий, как говорится, сделал их страну своею добычей и уничтожил ее силу[27]) и полностью обескровленное, какое-то время мирилось с поражением и подчинялось ромейской мощи, а затем вернулось к своей прежней кичливости, но до поры до времени открыто не бунтовало. Когда же объявился некий человек из тех, что возбуждают их отвагу, сразу резко к нам переменилось.

XL. Человек, толкнувший их на это безумие и казавшийся им каким-то чудом, был выходцем из их же племени. Он происходил из рода, не заслуживающего даже упоминания, отличался вероломством нрава, был непревзойден в искусстве коварно обманывать своих соплеменников и носил имя Долиан – не знаю уж, унаследовал он такое прозвание от родителей или сам назвался таким образом[28]. Увидев, что весь народ готов восстать против ромеев, но дальше одних желаний не идет из-за отсутствия предводителя, который начал бы борьбу и повел всех за собой, он прежде всего постарался показать, что человек он самый достойный, в советах самый разумный и для воинского дела наиболее пригодный. Таким образом он завоевал народное расположение, и для избрания вождем ему недоставало лишь славного происхождения (в обычае болгар – ставить во главе народа людей царского рода), поэтому, зная о таком законе и установлении предков, он возводит свой род к знаменитому Самуилу и его брату Аарону[29] – царям, незадолго до того властвовавшим над всем их племенем. При этом он не приписывает себе законное происхождение от царских чресел, но то ли выдумывает, то ли действительно доказывает, что он боковой побег этого корня[30], и искусно убеждает в этом болгар, те же поднимают его на щит[31] и вручают власть, а затем открывают свои намерения, отлагаются от ромеев, сбрасывают ярмо их владычества, самовольно присваивают себе свободу и начинают совершать грабительские набеги на ромейские земли[32].