Хронография - Михаил Пселл

L. И вот он торжественно въезжает в столицу, а весь народ высыпает ему навстречу. Видел тогда его и я: он трясся на коне, как покойник на катафалке, а его пальцы, державшие поводья, были, как у гиганта, – каждый толщиной и величиной с руку (до такой степени воспалилось его нутро), лицом же он и вовсе не походил на себя прежнего. Таким образом прибыл он во главе триумфальной процессии во дворец, а пленных заставил пройти через театр и показал ромеям, что воля может поднять и мертвых, а рвение к прекрасным делам – одолеть телесную немощь.

LI. Но не смог он ни до конца победить природу, ни осилить болезнь: постепенно и незаметно подкравшись, она уже начала распускать узы его тела. Приближенные самодержца до поры до времени пытались скрыть его недуг и совещались между собой, как избежать бунта в государстве, но когда о царской болезни заговорили повсюду и слух о ней распространился по всему городу, эти мысли перестали их волновать и думали они уже лишь о том, как бы не упустить из своих рук государственной власти. О них хватит.

Постриг императора

LII. Прежде чем переселиться из этого мира, самодержец ищет духовного переселения, расстается с царской властью, с которой все равно вскоре должен был распрощаться, освобождается от всех земных пут и обращается к богу; а чтобы ему не мешали совершать это переселение и исповедоваться богу, он покидает дворец и переходит, вернее – его переносят носильщики, в монастырь, который сам основал[44]. Оказавшись уже в стенах обители, он простирается на полу храма и молит бога, чтобы тот позволил ему предстать перед ним и принял его после кончины как чистую и угодную ему жертву. Вымолив таким образом милость и благосклонность божества, он отдал себя в руки жрецов и восприемников его добровольно принесенной и благосклонно принятой жертвы. А те, став от него по обе стороны, пропели всевышнему молитвы, предваряющие жертву, совлекли с Михаила царские пурпурные одеяния и надели священный плащ Христа, сняли покров с его головы и возложили венец спасителя, а затем, осенив крестом его грудь и спину и опоясав его мужеством против духов зла, удалились. И случилось это все по его воле и желанию.

LIII. Переселившись из этой жизни в лучшую, он радовался и ликовал, и легко и быстро вступил на стезю духа. Что же до его домашних, то всех их, а особенно старшего брата, окутало облако печали, и они не могли сдерживать слез состраданья. Да и императрица не совладала с горем и, узнав от кого-то о случившемся, решилась покинуть женскую половину и, пересилив свою природу, пешком отправилась к мужу. А он, то ли стыдясь всего доставленного ей зла, то ли памятуя о боге, а о жене забыв, даже не пустил ее к себе.

LIV. Она вернулась во дворец, а он, когда призвало его время Молитвы и надо было идти к обычным песнопениям, тихо поднялся с ложа и хотел обуться, но кожаных монашеских сандалий ему не приготовили, а дали те, что остались от прежнего лицедейства; он огорчился такой оплошностью и босой отправился в храм, поддерживаемый с обеих сторон, задыхаясь и уже испуская дух. Таким же образом он и возвратился, снова опустился на ложе, недолгое время пролежал в молчании, так как голос у него уже пропал и дыхание было затруднено, и отдал богу душу. Во время своего царствования он многое замыслил и многое совершил и лишь в редких случаях терпел неудачи; исследуя и сопоставляя его деяния, я нахожу, что успехов у него было больше, чем промахов и, как мне кажется, этот муж не ошибся в надеждах на лучшую долю и сподобился высшей участи.

LV. И вот он окончил жизнь в великом подвиге после семи лет царствования, и в тот же день, в который сподобился переселения в лучшую жизнь, подошел и к естественному своему пределу, и не было при этом ни торжественного выноса, ни пышных похорон; а покоится он в том самом храме по левую руку от входа, перед алтарем[45].

Михаил V

I. Михаилу наследовал его племянник, о котором много говорилось выше[1]. Произошло же это таким образом. Братья самодержца предвидели близкую его кончину и понимали, что надежды на выздоровление больше нет. Не желая упустить из своих рук государственные дела и уступить царскую власть другому роду, они еще до того, как император расстался с жизнью, послали племяннику якобы исходящий от царя приказ, предписывающий ему прибыть во дворец; и вот в тот самый момент, когда, как я рассказывал, самодержец покидал дворец, уходя, чтобы умереть, вместо него входил туда его племянник.

II. Из трех братьев самодержца, лишь Орфанотроф Иоанн, которому принадлежала тогда вся власть и который больше других любил брата, не покинул его сразу после смерти, но провел с ним три дня, как с живым; оба же остальных последовали за своим племянником-кесарем во дворец, чтобы охранять и обхаживать его и одновременно заручиться еще большим его расположением; однако без старшего и самого из них разумного они были не в состоянии придумать ничего путного ни для царской власти, ни для государственных дел и только и делали, что находились около племянника и выказывали ему свою родственную преданность; что же до Иоанна, то он, вволю наплакавшись, а скорее – начав беспокоиться, как бы дальнейшее промедление с коронацией не развеяло все их надежды, вернулся во дворец.

III. Всему этому я сам был свидетелем, собственными глазами видел, как было дело, и, не изменив ничего, расскажу об этом в своем сочинении. Услышав, что Иоанн миновал дворцовые ворота, и вознамерившись встретить его, как самого господа, они с нарочитой торжественностью поспешили навстречу, окружили и принялись целовать его, а племянник даже протянул ему руку, чтобы поддержать и словно сподобиться некоей благости от самого прикосновения. Насытившись лестью, Иоанн без промедлений приступил к осуществлению хитроумного плана: велел им ничего не предпринимать без согласия царицы, положить в ней основание и власти, и жизни своей и постараться всеми средствами склонить ее на свою сторону.

IV. И вот тотчас же общими силами пустили они в ход стенобитные машины доводов и осадили легко уязвимую крепость ее души; братья напомнили ей об усыновлении, привели сына под покровительство матери и госпожи, бросили его к ее ногам, произнесли весь набор подходящих к этому случаю слов, доказывая, что племянник только по имени станет императором, а она к тому же будет иметь и царскую власть – отцовское достояние и, если захочет, возьмет все дела в свои руки, а если не захочет, станет только ему приказывать, отдавать повеления, и этот царь будет ей служить не хуже раба. Дав торжественные заверения и поклявшись на святынях, они сразу уловили царицу в свои сети. А что оставалось ей еще делать? Помощников у нее никаких не было, она размякла от обольщений, а вернее – поддалась на их уловки и хитрости и пошла навстречу их желаниям.

Провозглашение Михаила

V. Она отдала им власть, а город, в волнении ожидавший ее решения, убаюкала увещеваниями. И вот совершается таинство возведения на престол кесаря, и торжественная процессия, и вход в храм, и молитва патриарха, и увенчание, и все, что делается в этом случае[2]. В первый день царь не забывал ни слов своих, ни дел, и на его устах постоянно было: «царица», «моя госпожа», «я раб ее», «как ей угодно».

VI. Не меньше заискивал он и перед Иоанном, именовал «своим господином», давал садиться на трон рядом с собой, ждал его знака, чтобы начать речь, и называл себя не иначе, как инструментом в руках мастера, говоря, что мелодия рождается не лирой, а музыкантом, ударяющим по ее струнам. Все были поражены его благоразумием и довольны тем, что Иоанн не ошибся в своих надеждах. Но если другие не замечали коварства его души, то дядя хорошо знал, что у него только язык гладок, а в глубине сердца он намерения питает колючие, и чем легче поддавался он на уловки Иоанна, тем подозрительнее тот становился и тем глубже постигал испорченность племянника. Но что ему делать и как лучше отстранить племянника от власти, он не знал, поскольку уже одна его попытка не удалась, хотя обстоятельства, казалось, сулили тогда успех. Поэтому он до поры до времени держался тихо, во не оставил вовсе своих намерений, а старался за ставить племянника первым решиться на какую-нибудь противозаконную выходку против него. А тот мало-помалу освобождался от переполнявшего его сначала почтения к дяде и то забывал спросить его мнения о государственных делах, то делал или говорил что-нибудь такое, чего Иоанн, как ему было известно, терпеть не мог.

VII. Свою лепту в клевету на дядю царя внес и его родной брат Константин, издавна завидовавший Иоанну за то, что тот – единственный из братьев – имеет доступ к управлению и держит себя с ними скорей как господин, нежели родич. Но раньше Константин не мог открыто проявить свою ненависть, потому что царственный брат очень любил и ценил Иоанна – и как самого из них старшего, и как наиболее разумного и опытного в попечении о государственных делах, а остальную родню, не знавшую ни в чем меры и не приносившую ему никакой пользы в управлении царством, ненавидел и презирал (поэтому-то и приходилось Иоанну смирять гнев негодующего на них самодержца и настраивать его благожелательно к братьям). Хотя братья, особенно Константин, и завидовали славе Иоанна, ни на что отважиться и ничего сделать они были тогда не в состоянии.