Хронография - Михаил Пселл

Михаил IV

I. Так умер Роман после пяти с половиной лет царствования. Императрица Зоя, узнав о кончине мужа (при самой смерти она не присутствовала), сразу волей небес получила в удел царство, однако власть мало ее заботила и старания она направила на то, чтобы передать ее Михаилу, о котором уже рассказывалось. Те, кто занимал придворные должности (в большинстве – ее отцовские слуги, а также люди, близкие к ее мужу и связанные с этой семьей еще при его отце), удерживали ее от поспешных решений в столь важных вещах, советовали как можно лучше поразмыслить, обдумать свое положение и возвести на царский престол самого достойного из всех, готового служить ей не как супруге, а как госпоже.

II. Они разными способами воздействовали на императрицу, считая, что сумеют быстро ее убедить и заставить согласиться с ними, но она в своих помыслах склонялась к Михаилу, избрав этого мужа велением не рассудка, но страсти. Когда уже следовало назначить день, в который Михаил должен был получить венец и удостоиться прочих знаков царского отличия, к царице тайно пришел его старший брат, евнух Иоанн, человек умный и деятельный, и сказал: «Мы погибнем, если будем медлить с передачей власти». Этим он окончательно склонил Зою на свою сторону. Она тотчас послала за Михаилом, одела его в шитое золотом платье, водрузила на голову царский венец, усадила на пышный трон, сама в том же обличье уселась рядом с ним и приказала всем находившимся во дворце совершать преклонение[1] и славословить обоих[2]. Те повиновались; о происходящем стало известно и за стенами дворца, и весь город пожелал вкусить радость от этого приказания; многие славословили лицемерно и угодничали перед новым императором, другие легко, с удовольствием, воодушевленно и радостно приветствовали Михаила, ибо сбросили с плеч покойного царя, как давящий груз.

III. Немедленно после того, как близкими царя было устроено это ночное провозглашение, последовало двойное распоряжение эпарху города, чтобы рано утром члены синклита прибыли во дворец для преклонения новому императору и для положенного по обычаю выноса покойного. Явившись согласно приказу, они заходили по одному, совершали земной поклон восседающим на троне императорам, при этом императрице никаких иных знаков почтения не оказывали, а самодержцу целовали к тому же и правую руку. Провозглашенный таким образом царем-самодержцем, Михаил готовился посвятить себя заботам о благе государства, а ушедшему из жизни и лежавшему на пышном ложе Роману были устроены похороны, и все явились, чтобы как должно почтить умершего царя. Среди шедших перед погребальным ложем находился и брат нового императора – евнух Иоанн, о котором я расскажу в надлежащем месте.

IV. Эту погребальную процессию видел и я, в то время еще безбородый, только обратившийся к поэтическим произведениям[3]. Посмотрев на покойного, я не смог узнать его ни по цвету лица, ни по внешнему виду и распознал в умершем императора только благодаря знакам царского достоинства: лицо Романа исказилось, но не вытянулось, а раздулось, его цвет изменился и был не как у умерших своей смертью, а как у распухших и пожелтевших от выпитого яда, в щеках же, казалось, не осталось и кровинки. Волосы на голове и подбородке вылезли настолько, что напоминали горелое жнивье с видимыми издалека прогалинами. Если тогда кто и ронял слезы по императору, то только из-за этого зрелища – ведь одним он причинил много всякого зла, другим не сделал никакого добра[4], поэтому народ или без всяких славословий просто смотрел на царя, или, глядя на него, молча шел в процессии.

V. Какую он вел жизнь, такого заслужил и погребения, и от своих трудов и трат на монастырь воспользовался только тем, что его похоронили в укромном уголке храма.

VI. Михаил же до определенного момента разыгрывает доброе расположение и благоволение к императрице, а затем по прошествии недолгого времени совершенно меняется и платит злом за оказанные ему милости и благоволение. Я не могу ни хвалить, ни порицать Михаила: его неблагодарности и ненависти к благодетельнице я не одобряю, но понимаю его опасения, как бы царица и его не обрекла злой участи.

VII. Характер Михаила заставляет меня раздваиваться в своих суждениях. Если отвлечься от единственной несправедливости, допущенной им в отношении Романа, обвинений в прелюбодеяниях и от преступлений, которые он совершил, чтобы избежать подозрений, его можно причислить к наиболее достойным императорам[5]. Он был совершенно непричастен к эллинской науке, но воспитал свой нрав лучше, чем иные постигшие ее философы, властвовал над своим пышущим здоровьем телом и цветущей юностью, не позволял страстям повелевать рассудком, но сам повелевал страстями. Ибо грозным был его взгляд, но еще более грозной и всегда готовой к отпору была душа Михаила. Он складно говорил, речь его не была гладкой, но текла быстро и звучала красиво.

VIII. Он всякий раз затруднялся, когда приходилось решать спор или что-то доказывать со ссылками на законы и каноны, и его красноречие приносило тут мало пользы. Если же нужно было рассудить с помощью разума, он тут же со всех сторон приступал к делу, нанизывал одно заключение на другое, и дарование служило ему лучше выучки. Но не будем говорить об этом, вернемся к началу и покажем, с каким усердием царь сразу же принялся за государственные дела.

IX. Как видно, об этом уже говорилось, недобрыми были начала царствования Михаила. Тем не менее, получив во владение власть, он совсем недолго, если можно так сказать, находил забаву в своем царском положении, предоставляя событиям идти своим чередом, не загадывая, во что все это выльется, ублажая жену и изобретая для нее удовольствия и развлечения. Когда же он постиг величие власти, распознал многообразие забот и то, какие трудности уготовляет истинному императору попечение о делах, сразу весь переменился и, превратившись из мальчика в мужа, доблестно и мужественно принялся управлять государством.

X. В этом самодержце меня более всего поражает то, что, поднявшись из низкого звания на такую высоту, он не был ослеплен и подавлен величием власти и не стал изменять установленных порядков, напротив, казалось, будто он издавна готовил себя к этой участи и постепенно двигался к своей цели, и уже в день воцарения производил впечатление человека, от века правящего государством: он не ввел никаких новшеств, не упразднил старого закона и не ввел нового, противоречащего ему, и никого не сменил в высшем совете, как любят это делать при вступлении на трон другие цари. Получив власть, он не обманул надежд ни одного из тех, с кем был близок или кому обещал милости до воцарения; впрочем, сразу высших должностей им не дал, но обучил сначала на более скромных и низких, а потом уже возвел на те, что повыше. Скажу об этом муже следующее: если бы не братцы, с которыми его связала злая судьба (отчего и не мог он ни искоренить весь род, ни – из-за нескладных их характеров – обратить к добру[6]), с ним не мог бы поспорить ни один из прославленных императоров.

XI. Тем не менее я не видел ни одного из царствовавших при мне (а я могу насчитать их немало, ибо многие правили только по году), кто был бы безупречным царем, но у одних оказался дурной характер, у других дурные друзья, у третьих еще что-нибудь. Так и он: сам по себе хороший, он имел очень плохих братьев. Казалось, будто породившая всех их природа наградила Михаила только хорошим и добрым, а остальной род наделила противоположными свойствами. Каждый из братьев хотел быть выше всех и не желал терпеть никого другого ни на море, ни на суше, будто он один живет на всем свете и получил в удел от всевышнего и море, и землю. Император нередко старался удержать братьев, при этом не только увещевал, но и сурово бранил, выговаривал и угрожал им, однако на этом обычно все и кончалось, поскольку старший из братьев, Иоанн, еще искусней берясь за дело, обуздывал царский гнев и выговаривал для братьев свободу действий; делал же он это не потому, что был заодно с ними, но потому, что заботился о роде.

XII. Я намерен подробней описать Иоанна и при этом не скажу ничего пустого и лживого. В возрасте, когда уже пробивается борода, я сам видел этого мужа, слышал его речи, наблюдал за его действиями и сумел правильно его оценить, поэтому я знаю о его похвальных качествах и мне известны его слабые стороны. Вот его свойства: он обладал трезвым рассудком и умен был, как никто, о чем свидетельствовал и его проницательный взгляд, с усердием принявшись за государственные обязанности, он проявил к ним большое рвение и приобрел несравненный опыт в любом деле, но особую изобретательность и ум выказал при обложении налогами. Он никого не хотел обидеть, но не желал и терпеть ни с чьей стороны пренебрежения и потому никому не причинял зла, но на лице часто изображал грозную мину и вселял ужас в собеседников, и хотя гневался только притворно, многие, устрашившись его вида воздерживались от дурных поступков. И был он поэтому истинной опорой и братом императора; не забывал о заботах ни днем ни ночью и даже среди удовольствий на пирах, празднествах и торжествах не пренебрегал исполнением долга. Ничто не укрывалось от него, и никто даже не помышлял от него укрыться – так боялись и страшились его усердия. Он мог неожиданно среди ночи отправиться на коне в любую часть города и с молниеносной быстротой объезжал все кварталы. Опасаясь этих неожиданных налетов все люди замкнулись в себе и сжались, каждый жил сам по себе к избегал общения с другими.