Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

женщина, которая присваивает себе фамилию мужа, его честь, положение и репутацию в обществе и, прикрываясь ими, бесстыдно и неразборчиво выставляет свои прелести, словно бросовый товар на витрине, достающийся тому, кто даст наибольшую цену! Так вот, что бы там ни твердили французские романы и подобные им книжонки, запомните: неверность – это преступление, столь же подлое и жестокое, как убийство, если не хуже, и заслуживает такого же сурового приговора!

Внезапно ею овладел дух вызывающей дерзости. Нина выпрямилась и грозно нахмурила свои ровные брови.

– Приговора! – воскликнула она тоном повелительницы. – Да как вы смеете осуждать меня! Что плохого я сделала? Если я красива, разве это моя вина? Если мужчины – глупцы, могу ли я это изменить? Вы полюбили меня, и Гвидо тоже меня полюбил – могла ли я этому помешать? Мне было плевать на него, а на вас и подавно!

– Это-то мне известно, – с горечью произнес я. – Любовь никогда не была частью вашей натуры! Для вас наши жизни – словно чаши с вином, испитые вашими алчными устами до дна. Когда-то вам нравилось это вино, а теперь… Не находите ли вы, что осадок несколько крепковат?

Она ссутулилась под моим взглядом, поникла головой и, подойдя к выступающему камню в стене, опустилась на него с прижатой к сердцу ладонью.

– Ни сердца, ни совести, ни памяти! – воскликнул я. – Святые небеса! Как существо вроде вас смеет жить на земле и вдобавок именовать себя женщиной! Даже ничтожное пресмыкающееся в состоянии сострадать себе подобным! Послушайте: перед смертью Гвидо узнал меня – как и моя любимая дочь, брошенная вами, в минуты последней агонии узнала родного отца. Но если невинная крошка мирно испустила свой дух, то он!.. Представьте себе, если сможете, какие чудовищные муки он перенес, будучи настигнутым правдой! Как, должно быть, проклинает вас его разлученная с телом душа!

Нина всплеснула руками и откинула со лба светлые локоны. Во взгляде, которым она впилась в меня, появилось алчное, затравленное, почти свирепое выражение.

– Смотрите, – продолжал я, – вот еще доказательства в пользу моей правдивой истории. Все эти вещи были похоронены вместе со мной. Вы, без сомнения, их узнаете! – Я бросил ей на колени цепочку с медальоном, визитницу и кошелек, который она же мне и подарила. – А это… – я показал ей монашеское распятие, – …положили со мною в гроб. Оно еще сослужит вам службу – будет перед чем помолиться в ближайшее время!

Нина прервала меня жестом руки.

– Значит, вы сбежали из этого склепа? – спросила она тихим голосом одурманенного лунатика, в то же время с жадным любопытством озираясь по сторонам. – Расскажите мне: как, где?

Я саркастично рассмеялся, угадав ее мысли.

– Это не имеет значения. Тайный ход, который я обнаружил, теперь закрыт и крепко-накрепко замурован. Я лично позаботился об этом! Ни одно живое существо, оставленное здесь, уже не сумеет выбраться тем же путем. Побег невозможен.

Жена испустила сдавленный стон и бросилась мне в ноги, уронив и рассыпав по полу предъявленные мною улики моего воскрешения.

– Фабио! Фабио! – закричала она. – Не губите, пожалейте меня! Выведите меня к свету, на воздух, дайте мне жить! Протащите за волосы по всему Неаполю, ославьте перед горожанами, пусть они осыпают меня площадной бранью, изгонят из приличного общества – только позвольте чувствовать, как жизненное тепло пульсирует в моих венах! Я сделаю все что угодно, скажу что угодно, стану кем угодно – только бы жить! Ненавижу холод и темноту: они приводят с собой ужасную, жуткую смерть! – Нина сильно вздрогнула и снова прильнула ко мне. – Я так молода! И, в конце концов, неужели мои проступки так уж чудовищны? Есть женщины, которые считают любовников дюжинами, и все же их никто не винит; почему я должна страдать больше, чем они?

– «Почему»?! «Почему»?! – яростно повторил я. – Потому что в кои-то веки муж берет закон в свои руки, в кои-то веки обиженный мужчина требует справедливости, в кои-то веки он осмеливается наказать за предательство, порочащее его честь! Если бы таких, как я, было больше, таких, как вы, было бы меньше! «Дюжины любовников»! Это не ваша заслуга, что у вас был только один! Напомню вам еще кое-что по поводу ваших «проступков». Как только вам показалось мало водить за нос двоих мужчин, вы дерзнули включить в игру еще и мнимого третьего. Ага, вздрогнули? Пока вы принимали меня за графа Оливу и даже были обручены со мной, в то же самое время вы писали Гвидо Феррари в Рим. Вот они, ваши обворожительные послания! Забирайте! – Я бросил их на пол. – Мне они больше ни к чему, я их все прочитал!

Нина не стала их поднимать; она по-прежнему корчилась у моих ног и так сильно ерзала, что меховая накидка совершенно сползла с ее плеч, выставив напоказ драгоценности, которые искрились на шее и белых руках переливчатым светом. Я прикоснулся к бриллиантовому обручу в ее волосах – а потом сорвал его.

– Это мое! – воскликнул я. – Так же, как и кольцо у меня на пальце, которое вы в знак любви подарили Гвидо Феррари, а впоследствии возвратили мне, законному обладателю. Это драгоценности моей матери, как вы только посмели надеть их? Зато камни, которые преподнес вам я – их-то вы достойны по-настоящему! Это все – краденое добро, снятое с жертв окровавленными руками самого отъявленного разбойника на Сицилии! Я обещал вам показать еще больше; так полюбуйтесь! – И я распахнул импровизированную жуткую сокровищницу, где грудами лежали прочие трофеи Кармело Нери. Гроб стоял рядом со мной, на самом виду, и я сам разложил все внутри таким образом, чтобы золотые украшения и драгоценные камни в первую очередь бросались в глаза. – Теперь вы видите, – продолжал я, – откуда взялось богатство мифического графа Оливы. Я обнаружил здесь этот запрятанный клад в ночь после своего погребения – но тогда и подумать не мог, для какой страшной цели он мне пригодится! Он послужил мне как следует и до сих пор не исчерпан; весь остаток – в вашем распоряжении!

Глава 37

При этих словах Нина поднялась с колен и выпрямилась. С усилием застегивая накидку дрожащими пальцами, она нерешительно подошла к разбойничьему гробу и склонилась над ним, заглядывая внутрь с тусклым проблеском надежды и любопытства на изможденном лице. Я наблюдал за ней в смутном изумлении. Как же внезапно эта женщина постарела! Нежный персиковый румянец и холеная гладкость кожи исчезли – теперь она выглядела сухой и стянутой, словно опаленной тропическим зноем.