Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

Волосы спутались и беспорядочно рассыпались по плечам золотыми прядями – лишь они да глаза по-прежнему говорили о юности. Душу мою захлестнула волна неожиданной жалости.

– О жена моя! – воскликнул я. – Жена, которую я так страстно любил, за которую не раздумывая отдал бы жизнь, только попросите! Для чего же вы меня предали? Я считал вас воплощенной истиной и добродетелью!.. О да! Если бы вы подождали хотя бы день после моей предполагаемой смерти, а уже потом избрали Гвидо своим любовником, клянусь, моя нежность была настолько безгранична, что я все простил бы! В этом случае, восстав из могилы, я молча удалился бы прочь, не подав и знака, что жив! О да, если б только вы подождали – если бы проронили хоть пару слезинок по мне! Но после того как с ваших собственных уст сорвалось признание в преступлении; когда я узнал, что вы обманули меня спустя три месяца после свадьбы, что моя любовь, мое имя, мое положение, моя честь служили ширмой для вашей интрижки с тем, кого считал близким другом!.. Боже! Найдется ли в мире смертный из плоти и крови, способный простить подобное вероломство? Я не лучше других мужчин, но я вас любил – и соразмерно этой любви росли мои заблуждения!

Она внимала, вся обратившись в слух, потом сделала шаг ко мне. На ее бледных губах заиграла слабая улыбка, и она прошептала:

– Фабио! Фабио!

Я взглянул на нее, и в моем голосе невольно зазвучала глубокая грусть, смягченная нежностью.

– Да, «Фабио»! Что вам нужно от его призрака? Разве само это имя не стало ненавистным для вас? Для вас, которую я любил, как редко любят мужчины, и которая не дала мне ни капли любви в ответ; для вас, разбившей мое сердце и сделавшей меня тем, что я есть!

Тяжелый, сухой спазм сдавил горло, мешая говорить дальше. Я был молод; и жестоко разрушенная жизнь показалась мне в этот миг совершенно невыносимой. Нина слушала меня, и ее лицо озарилось теплой улыбкой. Она приблизилась вплотную и робко, умоляюще обвила мою шею рукой; грудь ее учащенно вздымалась.

– Фабио, – зашептала она, – Фабио, простите меня! Я говорила сгоряча, на самом деле я вас не ненавижу! Уйдем отсюда! Я заглажу всю боль, я буду любить вас, буду верна, буду безраздельно вашей! Посмотрите, я еще не утратила красоты!

Она страстно прижалась ко мне, приблизив свои губы к моим, а ее большие вопрошающие глаза искали ответ на моем лице. Я смотрел на нее сверху вниз с печальной строгостью.

– Красота? Она меня не волнует, ведь плоть – это просто корм для червей! Что проку от прекрасного тела, в котором обитает дьявольская душа? Простить? Вы слишком поздно опомнились! Обиду, подобную моей, простить невозможно.

Воцарилось молчание. Нина продолжала меня обнимать, но при этом как-то странно обшаривала мою фигуру взглядом, словно что-то искала. Снаружи ветер яростно шумел в ветвях кипарисов и завывал в маленьких дырах и щелях каменной кладки, с лязгом сотрясая железную дверь на верхней площадке лестницы, как если бы знаменитый главарь разбойников сбежал прямо в кандалах и теперь пытался прорваться в усыпальницу за своими припрятанными сокровищами. Внезапно глаза жены загорелись коварным блеском, и, прежде чем я успел разгадать ее намерения, она с молниеносной ловкостью выхватила у меня из жилетного кармана кинжал!

– Слишком поздно?! – выкрикнула она с диким хохотом. – О нет, негодяй, не слишком! Умрите!

На секунду сталь, занесенная для удара, сверкнула в мерцающем свете, а в следующий миг я перехватил разящую руку и с усилием дернул ее вниз, чтобы завладеть оружием. Нина сжимала его с отчаянной хваткой обреченного человека – она боролась со мной, задыхаясь, вцепившись в меня изо всех сил, и даже чем-то напомнила ту отвратительную хищную птицу, с которой мне пришлось биться в ночь после своего погребения заживо. На несколько коротких мгновений жена обрела сверхъестественную силу; она кидалась и рвала на мне одежду, мертвой хваткой сжимая кинжал. Наконец я повалил противницу на пол – задыхающуюся, измученную, с бешено сверкающим взором, вырвал из цепких пальцев клинок и занес над ее головой.

– Ну и кто теперь говорит об убийстве? – воскликнул я с горькой насмешкой. – О, какой радости вы лишились! Каким триумфом было бы пронзить мое сердце кинжалом и бросить меня прямо здесь, уже по-настоящему мертвого! Какие новые горизонты лжи открылись бы перед вами! Какие сладостные молитвы вы потом возносили бы, зная, что ваша душа запятнана кровью! О да! В конечном итоге вы обманули бы целый мир и умерли в ореоле святости. И вы еще смели молить о пощаде…

Я не договорил: на ее лице вдруг возникло странное, ошеломленное выражение. Нина повела вокруг себя растерянным, невидящим взором – а затем ее взгляд уперся в одну точку, она указала пальцем в темный угол и содрогнулась.

– Тише, тише! – произнесла она тихим испуганным шепотом. – Смотрите! Как недвижно он замер! Как бледны его щеки! Молчите, не двигайтесь, тише! Он не должен слышать вашего голоса. Я сама пойду к нему и расскажу обо всем. – Она встала и умоляюще протянула руки. – Гвидо! Гвидо!

Неожиданно заледенев от ужаса, я посмотрел туда, где что-то привлекло ее внимание, но увидел только глубокий мрак. Она схватила меня за руку и яростно зашипела:

– Убейте его! Убейте, и тогда я вас полюблю! Ах! – Взвизгнув от страха, она стремительно попятилась, как будто столкнулась с какой-то реальной угрозой. – Он идет ко мне… он уже близко! Нет, нет, Гвидо! Ты не тронешь меня, ты не посмеешь, Фабио мертв, и я свободна, свободна!

Нина замерла и устремила остекленевший взгляд куда-то вверх – должно быть, увидела что-то ужасное. Потом вскинула руки, словно защищаясь от неминуемого удара, страшно закричала и рухнула без чувств на каменный пол. Или умерла? Я безучастно задался этим вопросом, глядя на бездыханное тело. Вкус возмездия обжигал мне рот, наполняя меня лихорадочным удовлетворением. Не спорю, я радовался, когда просвистевшая в воздухе пуля, пущенная из моего пистолета, оборвала жизнь Гвидо Феррари, но ту мою радость омрачали жалость и сожаление. Теперь же я не ощущал ни капельки жалости, ни малейшего чувства нежности. Грех Феррари, конечно, велик, но соблазнила его она – ее преступление куда тяжелее.

И вот она распростерлась передо мной на полу, побелевшая и безмолвная – то ли в обмороке, напоминающем смерть, то ли на самом деле мертвая – об этом я понятия не имел, да и не заботился! Взаправду ли призрак любовника возник перед внутренними