7 дней в июне - Алексей Ивакин

— Боец, — меня вывел из полудрёмы голос дядьки. — Подъём! На инструктаж. Не отлетай Шура!

Эмигрант Пётр Михайлов. Москва.

Яркое солнце светило прямо в лицо, а настойчивый стук в дверь напоминал о неудержимой фрау Марте. Я встал и не найдя тапочек, босиком пошёл открывать дверь.

— Вставайте Пётр Алексеевич, уже десять утра, — Нелюбин выглядел отлично выспавшимся, несмотря на то, что лично привёз меня к особняку в пять часов утра.

В холле я встретил Штайна.

— Оскар, — обратился я к нему вполголоса. — А почему ты ввязался в это?

— У меня нашлась прапрапрабабушка еврейка, и Шелленберг знал об этом, — он усмехнулся. — Во всяком случае, если всё получиться, никто не будет тыкать мне прапрапрабабушкой.

К нам подошёл Анатолий Иванович:

— Господа, на втором этаже для вас подготовлено оборудование, пройдите, пожалуйста, вас ждут.

В комнате, на двух сдвинутых вместе столах были разложены металлические и карболитовые коробки.

— Здравствуйте! — навстречу нам шёл улыбающийся человек. — Давайте приступим.

Он продолжал улыбаться, но я явственно услышал: "Опять чайника прислали"

Ящики оказались электрическими вычисляющими устройствами, считающими намного быстрее человека. Хозяин этих железных мозгов, милостиво избавил нас от теории и просто начал показывать, как можно их использовать. Через четыре часа я мог запустить программу и настроить систему связи, но объяснить, как это работает я не смог бы даже под пытками. У Штайна всё получалось гораздо лучше, ведь вчера половину ночи он занимался с этой аппаратурой.

После обеда Нелюбин представил нам ещё одного представительного седого мужчину: — Усольцев Николай Николаевич, с завтрашнего утра вы будете работать с ним.

Он поздоровался с нами и, оглядев с ног до головы, вышел.

Оставшееся до ужина время мы продолжали осваивать технику будущего.

Вечером Нелюбин зашёл в мою комнату с компьютером, который они называют мобильным. Он включил его и начал настраивать, дождавшись, когда на экране появиться изображение, он передал устройство мне. На экране я увидел премьер-министра, он заговорил:

— Микрофиши, полученные от вас, расшифрованы, это полное досье на всю верхушку третьего Рейха, в той истории эти материалы были уничтожены и не фигурировали на Нюренбергском процессе.

Наше условие для господина Гейдриха, выступление в качестве свидетеля в процессе над нацизмом, сделка с правосудием и участие в программе по защите свидетелей.

В ином качестве все переговоры исключены. Сегодня ночью вы с группой обеспечения возвращаетесь в Калининград и организуете промежуточную базу для связи с Боргсдорфом. Кодовый сигнал о начале контактов передан и получен отзыв.

Удачи Вам! Ни пуха, ни пера!

— Спасибо вам, господин премьер-министр и к чёрту!

Я передал компьютер Нелюбину.

Константин Зыканов, сотрудник прокуратуры, Кобрин.

Стадион в Кобрине располагается в Парке Культуры и отдыха. Правда, правильнее будет сказать — располагался. То, что предстало перед нашими глазами, стадионом было назвать сложно. Это, конечно, не походило на стадион в чилийской столице — не тот размер, нет "чаши" — но все же…

Путь до стадиона был достаточно долгим, несмотря на сравнительно небольшое, по питерским меркам, расстояние. Колонна шла медленно, водитель УАЗика и все остальные, вслед за ним, старались объезжать воронки и трупы немецких солдат, то там, то тут лежавшие на улицах белорусского городка. Вот навстречу проследовала колонна немцев, человек тридцать, наверное — простых бедолаг из Вермахта, судя по их прикиду. Кто-то — здоровый, кто-то — кое-как перевязанный, но, независимо от состояния здоровья, у них было нечто общее — глаза затравленных волков. Колонну сопровождали два бородатых бойца — в банданах. А, ну да… 17-я бригада… Наверное, гансам понравилось. Интересно, когда их здесь оставляли, те, кто оставлял, понимали, что остающиеся — смертники? Понимали, наверное — ни машин, ни мотоциклов — ничего не видно. Въезжаем в парк. Картина маслом — у въезда противник успел соорудить ДЗОТ. Видимо, надеялись, что это им очень поможет. Интересно, чем в него угодили? Наверное, "Шмелем" каким-нибудь, или другой "шайтан-трубой"? По-любому — хватило. Закрывать амбразуру телом явно не пришлось. Рядом с тем, что было ДЗОТом — двое бойцов, опять же, в банданах, осматривают тела немцев, еще трое — с интересом изучают железяку, в прежней ипостаси бывшую, очевидно, чем-то вроде пулемета. Рядом с телами немцев — кучка из бумаг, часов, какой-то мелочи. Что скажешь? Кавказ есть Кавказ, война есть война. Через пару сотен метров нас останавливают — по дороге дальше пока нельзя, мины. Ожидание долго не продлилось — только успели перекурить, высыпав из автобусов, перекинуться несколькими словами с белорусскими мотострелками — появился танк. Где они его откопали? Т-62, да еще и с тралом! Вот дают белорусы… Немцы, наверное, офигели от такого старь… Тьфу ты, какое старье — для них это вундервафля натуральная. Танк пошел по дороге, все залегли: береженого — бог бережет, как говорила монашка, натягивая на свечку второй презерватив. Несколько взрывов под тралом — и путь свободен. Грузимся, едем. А вот и стадион…

Стадион в Кобрине — обычный для небольшого российского украинского или белорусского города объект, из тех, которые называют "наследием советской эпохи". Трибуна с подтрибунным помещением, футбольное поле — газон на момент переноса был еще зеленым, беговые дорожки, сектор для прыжков — словом то, что любому советскому человеку было знакомо еще с детства. Но сейчас… Верх забора — обычного металлического забора, с сеткой — был опутан колючей проволокой. На мачте освещения — устроена пулеметная вышка, между фонарями — тело пулеметчика, чем-то зацепился, висит, зараза, вниз головой. Другое пулеметное гнездо — под крышей того, что здесь считается "центральным сектором". Желтые, красные, синие сиденья с трибун — выломаны и в беспорядке разбросаны по полю. Когда-то светло-бежевое административное здание усыпано выщербинами от пуль, из оконных проемов второго этажа валит дым. На поле — тела. Тела самые разные — взрослые, детские, мужские, женские, в форме, в штатском… Прямо посередине — две "буханки" с красными крестами и ГАЗ-66. Несколько десятков солдат — белорусских, казахских, российских — заносят на носилках под трибуны тех, кто выжил. Останавливаемся. Выходим из машин и автобусов. К нам тут же подбегает майор, судя по всему — из Казахстана.

— Начмед бригады майор Турсынбаев. Товарищи офицеры, нам немедленно нужны ваши автобусы и машина. Раненых срочно нужно доставить в госпиталь, дорога каждая минута. Эти сволочи их даже не поили, к реке, гады, не выпускали!

Губы майора дрожат. Старый и Байжанов дают команду — и два взвода киргизской роты и отделение студентов бросаются вслед за доктором. Да, сейчас они нужнее медикам. С нами остается человек двадцать студентов и киргизский взвод во главе с ротным. Интересно, кто здесь вообще сейчас рулит?

Тем, кто рулит, оказался Романенко. Его КШМ стояла чуть подальше, в парке. Дорогу нам показал лейтенант Сережа, который, по-моему, с трудом сдерживал рвотные позывы — результат того, что он увидел, пройдя несколько десятков метров по футбольному полю.

Ситуация выглядела следующим образом: особисты 11-й механизированной успели допросить часть охранников импровизированного концлагеря и выяснить, что "отличилась" 907-я рота фельджандармерии из жандармского батальона ГА "Центр". Всего в роте, полностью сосредоточившей свои усилия на "работе" с населением Кобрина и попавшими в плен белорусскими солдатами, на момент начала войны было 177 человек — 7 офицеров, 114 унтеров и 55 рядовых. В плен к нам попало около 60 человек, в том числе — командир роты. Остальные — либо погибли, либо разбежались. Разбежавшихся сейчас ловят в парке и по всей ранее оккупированной части города.

— Кто отловом-то занимается? — поинтересовался я у Димы, когда мы с ним и Андреем отошли в сторонку — покурить.

— Чеченцы из 17-й в основном, сами вызвались.

— Во, блин. А как они жандармов от не жандармов-то отличат? По бляхам? — поинтересовался Андрей.

— Какие, мать их так, бляхи! Они их побросали все. Бляхи-то побросали, а шевроны отодрать — не додумались. Вон, Сережа, гений мой компьютерный, в инете нашел, что у жандармов на левом рукаве, над локтем, шеврон с орлом и свастикой. Так что не уйдут, уроды.

— Да ну? Их живыми-то доведут?

— Обещали. Ну, по крайней мере, часть. Слушайте, моих вообще посылать нельзя было — точно никого бы не довели. Злость у людей появилась — не передать, одно дело — в книгах читать, а своими глазами… У меня десятка три человек из батальона — местные. Несколько — своих здесь нашли, живыми. А несколько… Отпустил я их, сами понимаете… Трое суток — каждому. Похороны устраивать людям надо… В общем, нельзя было моих посылать, больше шансов, что чеченцы живыми доведут.