Красная тетрадь - Екатерина Мурашова

«Господи, да ведь в этом диком краю даже рассказать некому! Если жене… так ведь она выслушает, кивнет и сразу под нос какие-то конторские книги сует! Глушь, Господи, какая ж глушь!…»

Однако, мотив чистого эстетического наслаждения, с приятственной, со слезою, ноткой жалости к себе, несчастному, прозябающему среди дикарей и прочих необразованных и нечувствительных к тонкой красоте мира уродов, был прерван самым неделикатным и низменно-материальным образом. Из тальниковых кустов выломился довольно дикого вида мужик, весь, до глаз заросший темно-русою, с сединой бородою.

– Здрав будешь, Сергей Алексеевич! – вполне неожиданно поздоровался он.

Лже-Опалинский дернулся, как от удара. Потом всмотрелся в загадочного мужика и всплеснул руками:

– Никанор!!

– Он самый, Сергей Алексеевич. Узнали-таки своего камердинера?

– Да, трудненько теперь-то, после всех лет… – признал Серж.

– Да уж, – степенно согласился Никанор, опускаясь на поваленное бревно и вытягивая в сторону больную ногу. – Каторга, она никого не красит. Зато вы все такой же, красавчик… Обвисли только малость, да то ничего… Жене, небось, и так в радость.

– А что ж ты сюда пришел-то, Никанор? – отхлынувший было страх вернулся с новою силой. На что это он намекает, образина каторжная? – Это ж опасно… для тебя. Или… ты специально меня ждал?

– Да нет, так сказать нельзя. Но вот, подвернулось. Отчего, думаю, не повидаться? Старое вспомнить… Небось, скучаетесь по Петербургу-то? Барышню ту вспоминаете ли, которая за вами в Сибирь примчалась?

– Не след нам с тобой нынче видеться! – решительно открестился от всего Дубравин. – Ты теперь на стороне Черного Атамана играешь. Небось, и он за такую встречу не похвалит. Или у тебя от него ко мне дело?

– Да какие ж у вас промеж собой дела могут быть? После всего-то? – искренне изумился Никанор. – Отчего он вас до сих пор в тайге не прикопал – я и разобрать не могу. Долго думал, да не придумал ничего. И у Мити не спросишь – не ответит. Сам не знаю, как это все стало – не было меня туточки-то. Тачки с рудою катал…

Серж едва не застонал, слушая спокойные косноязычные рассуждения Никанора. Господи, да как же чужды ему они все! Чужды, темны, и бесконечно опасны. И этот беглый каторжник, выживший наперекор всему, и Черный Атаман со своими извращенными безумием понятиями о справедливости, о должном и недолжном. Живущие едва ли не зверинским образом, вечно пьяные рабочие, мелкие, безликие, одинаковые, как каменные божки, самоеды, местные хваткие выдвиженцы, умеющие все на свете превращать в деньги. Тайга, которая не знает ценности человеческой жизни, в которой тонут все концы и начала, бесконечность трактов, по которым все везут и везут из конца в конец необъятной державы лес, сало, корзины и человеческие судьбы… Где тот теплый, тихий, снулый мир мелких провинциальных чиновников, в котором ему, Сержу Дубравину, было суждено провести свою жизнь? Зачем и почему он когда-то покинул его? За какими иллюзиями погнался? И какой безумной и бессмысленной химерой обернулась из-за этого его нынешняя жизнь…

– Да чего ж ты теперь-то хочешь от меня, Никанор?! – зло блеснув глазами, спросил Серж. – Денег?

– Да так, покалякать хотел, – Никанор усмехнулся в бороду. – Да вы будто не расположены. Или… никак боитесь меня?

– А как я, по-твоему, должен реагировать, повстречав в тайге беглого каторжника, а? – нервно потирая ладони, поинтересовался Серж.

– Вот, значит, вы как… – Никанор погасил улыбку. Помолчал, еще, теперь уже сознательно, накапливая напряжение в разговоре. – А вот о чем подумайте: отчего это смирный мужик-слуга беглым каторжником стал? Нет ли в том и вашей вины?… Деньги ваши мне не нужны. Своих хватает. А что до страха вашего, так то – пускай. Бойтесь, Сергей Алексеевич, бойтесь. Вам ведь есть, чего пугаться-то…

С этими словами Никанор поднялся с бревна, на котором сидел, и, заметно прихрамывая, скрылся в кустах. Серж остался стоять с поднятыми к лицу руками, как будто бы собрался поиграть в детскую игру «я спрятался», в которую так любят играть с заботливыми родителями и няньками пухлощекие младенцы. Закрыл глаза ладошками и все: нет меня! Я спрятался!

Да только куда спрячешься от самого себя?!

Закат между тем догорал, но нежная красота его истекала на Березуевские разливы напрасно. Никто более им не любовался.

Глава 25

В которой остяк Алеша решительным образом вмешивается в происходящие события, Вера пытается спасти Никанора, а на прииске «Мария» происходит множество всяких недобрых событий

«Припасы за пуд (руб.)

Крупа гречная и ячная 5.40

Мука ржаная и пшеничная 4.20 и 5.50

Мясо соленое 6.60

Масло скоромное 45 к. за фунт

Мед 14.40

Сахар 50 к. за фунт

Соль 2.90

Чай кирп. 1.30 – 1 кирпич

Чай байховый 1.80 за фунт

Прочие товары

полушубки киргизские 3 рубля

перешитые 7 рублей

подошвы дубл. 50 к.

Рукавицы мурашинские 55 к.

лосиные 90 к.

Рубахи ситц. обыкновенные 1.80

нарядные 2.50

Сапоги кунгурские 5.40

Сукно крестьян. 22 к.

Шаровары плисовые 5.20

тиковые и триковые 2.50

холщовые 1.40

дабовые 1.80

Шубы русские 10.50

киргизские 7.20

Шляпы мужские 1.80

белые 1.50

……»

– Что творишь? – спросил Алеша, споро не входя даже, а вкатываясь в комнату, в которой стоял Верин рабочий стол.

– Да вот, смету для лавки… Все ладно вроде. Для Выселок я на масло до 14 рублей накинула…

– А нам сколько обошлось?

– Восемь рублей, шестьдесят одна копейка за пуд… Раскошелятся. А у тебя что за новости?

– Нехороши новости, ласочка. Прям, однако, не знаю, как и сказать.

– Прямо и говори. Чего тянуть-то?

– На приисках у Опалинских неладно. Расчет скоро. Люди волнуются. Работать-то заставляли за всех, в том числе и за тех, кто к нам ушел, а каков-то подсчет будет? Кто-то гоношит: ничего вам лишку не заплатят, долг за отходников артель покроет – моральный, видите ли, хозяевам убыток… Откуда такое течет – не разобрать. А вот другое – точно называют. Якобы Вера Михайлова доподлинно узнала, что Опалинские и Гордеев вздумали после закрытия сезона подать на тех рабочих, что контракт разорвали, в суд. И лишить их всех прав состояния, крестьян оштрафовать, ссыльных выпороть и всех разом – в тюрьму на три года. А чтоб того не случилось, велела упомянутая Вера Михайлова контору, где контракты хранятся, – сжечь к чертовой матери! Тогда, дескать, никакой суд ничего не докажет…

– Господи, Алеша! – Вера вскочила из-за стола, обернув подол вокруг ножки стула и с шумом опрокинув его. Грохот упавшего стула каким-то парадоксальным образом позволил ей разрядиться и не завопить в голос от возмущения. – Ты же понимаешь, что ничего подобного я говорить ни в коем разе не могла! – уже тише сказала она.