Повесть о кольце - Джон Рональд Руэл Толкин

— Он уже сейчас бежит быстрее любого другого коня, — ответил кудесник, — но для него это не слишком быстро. Здесь небольшой подъем, а местность более пересеченная, чем по ту сторону Изена. Но взгляните, как быстро приближаются к нам Белые горы! Скоро мы достигнем развилки дорог и того места, где две ночи назад была битва.

Пиппин молчал и слушал, как Гандальф напевает про себя отрывки песен на многих языках. Он не мог разобрать слов, но потом уловил сквозь шум ветра несколько строчек: в них говорилось о Семи звездах и Семи камнях и Белом дереве, привезенных Пришельцами из-за далекого Моря.

— Что вы говорите, Гандальф? — спросил Хоббит.

— Повторяю наизусть кое-какие из Вещих Песен, — ответил кудесник. — Хоббиты, вероятно, уже забыли их, даже если знали.

— Нет, не все, — сказал Пиппин. — И у нас есть много своих собственных, хотя вам они, вероятно, не интересны. Но вот этой я никогда не слышал. Что за Семь звезд и Семь камней?

— Это Палантиры древних вождей, — ответил Гандальф.

— А что это такое?

— Название означает "То, что смотрит вдаль". Камень из Ортанка — это тоже один из них.

— Значит, его сделал не… не Враг?

— Нет, не он. И не Саруман. Это свыше их познаний, и того, и другого.

Палантиры привезены из-за Моря. Их сделал, быть может сам Феанор так давно, что — этих сроков нельзя измерять годами. Но нет ничего такого, чего Саурон не мог бы обратить во зло. Горе Саруману! Это его погибель, как я вижу теперь. Гибельно для всех нас пользоваться орудиями знания, которым сами мы не обладаем. Но он заслужил это. Глупец! Он думал сохранить его в тайне, для себя одного! Никто из нас не знал, что какой-нибудь Палантир уцелел после поражения Гондора. Никто из Эльфов или Людей даже не вспоминает о них, а память уцелела только в одной Вещей Песне, сохраняющейся среди племени Арагорна.

— А для чего они были Людям в древности? — спросил Пиппин, восхищенный тем, что получает ответы на столько вопросов, и не зная, долго ли это будет продолжаться.

— Чтобы видеть вдали и чтобы мысленно сообщаться между собою, — ответил Гандальф. — С их помощью они долго сохраняли и объединяли Гондорское государство. Такие Камни были в Минас Аноре, и в Минас Итиле, и в Ортанке. А самый главный из них находился в Звездной башне в Осгилиате, до его разгрома. Где остальные — неизвестно.

Каждый из Палантиров может сообщаться с каждым из остальных, но тот, что был в Осгилиате, мог сообщаться со всеми сразу. Камень Ортанка сохранился, как мы видим; но сам по себе он может показывать только изображения вещей и событий, очень далеких или очень давних. Несомненно, Саруману это казалось полезным, но этого ему было мало. Все дальше и дальше он заглядывал, пока, наконец, не заглянул в Барад-дур. А тогда он был пойман!

Кто знает, где лежат теперь остальные Камни, разбитые, или погребенные, или затопленные. Но один, по крайней мере, Саурон должен был найти и приспособить для себя. Я думаю, это Камень Итиля; ибо Враг давно захватил Минас Итиль и превратил его в злое место; теперь оно называется Минас Моргул.

Легко понять теперь, как быстро был пойман в ловушку жадный взгляд Сарумана, как с тех пор он был порабощен издали, как его уговаривали — или запугивали, когда уговоры не помогали. Он словно ястреб в когтях у орла, словно паук, попавший в железную паутину! Хотел бы я знать, давно ли его заставляют подходить к своему Камню для наблюдения и наставления; давно ли Камень Ортанка так настроен на Барад-дур, что сразу же переносит туда разум и взгляд всякого, кто в него посмотрит и чья воля не тверже алмаза? А как он притягивает к себе! Разве я сам не чувствовал этого? Даже сейчас сердце мое жаждет испытать на нем мою волю, посмотреть, не смогу ли я вырвать его из — под власти Врага и повернуть, куда захочу, — заглянуть через глубины времени и пространства и увидеть несравненные руки и несравненный ум Феанора за работой, в те дни, когда и Белое, и Золотое Дерево стояли в полном цвету! — Он вздохнул и умолк.

— Я хотел бы знать обо всем этом раньше, — сказал Пиппин. — Я и понятия не имел о том, что делаю.

— О нет, вы имели, — возразил Гандальф. — Вы знали, что поступаете глупо и недолжно; и вы сами говорили себе это, но сами себя не слушали. Я не рассказывал вам обо всем этом раньше потому, что, только размышляя над всем случившимся, я окончательно понял, его вот сейчас, когда мы скачем вместе с вами. Но если бы я и сказал раньше, это не уменьшило бы вашего желания, не помогло бы вам победить его, напротив! Нет, кто обжегся, для того это лучший урок. После этого он поймет, что огонь жжется.

— Это правда, — сказал Пиппин. — Если бы теперь все Семь Камней лежали передо мною, я бы зажмурился и спрятал руки в карманы.

— Хорошо! — одобрил Гандальф. — На это я и надеялся.

— Но я хотел бы знать… — снова начал Пиппин.

— Пощады! — вскричал кудесник. — Если излечить вас от любопытства можно только ответами на вопросы, то мне придется посвятить этому занятию весь остаток моих дней. Что еще вы хотите знать?

— Названия всех звезд и всех живых существ, и всю историю земли, неба и моря! — засмеялся Пиппин. — Конечно! Неужели довольствоваться меньшим? Но я не спешу нынче ночью. Сейчас я думаю только о черной тени. Я слышал, вы крикнули — "Посланец Мордора". Что это такое? Зачем он летел в Изенгард?

— Это крылатый Черный Всадник, Назгул, — ответил кудесник. — Он мог бы отнести в Черную Крепость.

— Но он же не за мной летел? — жалобно спросил Пиппин. — То есть, он не знал, что я…?

— Конечно, нет, — успокоил его Гандальф. — От Барад-дура до Ортанка двести лиг по прямой, а то и больше; и даже Назгулу нужно несколько часов, чтобы пролететь их. Но со времени нападения Орков Саруман, вероятно, смотрел в Камень, и я не сомневаюсь, что Враг прочел в его мыслях больше, чем он хотел. Посланец отправлен, чтобы посмотреть, что он делает. А после сегодняшних событий будет отправлен