Белый Шанхай. Роман о русских эмигрантах в Китае - Барякина Эльвира Валерьевна

В сочельник вход в гостиную был строго воспрещен. Няня отгоняла Клима от замочной скважины. Наконец двери раскрывались, и он с остановившимся сердцем входил в залу. Сверкание свечей, бенгальский огонь, стеклянные бусы. На тонких ниточках вертелись посеребренные орехи и яблоки.

Восторг был такой, что невозможно описать. Клим с трепетом разворачивал подарки, потом носился по всему дому, не умея выразить счастье иначе как громким ликующим криком. Все, что было связано с елкой, казалось волшебным.

А после Крещения дворник уносил ее и кидал в сугроб на заднем дворе. Клим приближался к ней, неповоротливый в своей шубейке, закутанный до самых глаз, пытался счистить лопаткой налипший на мертвые ветки снег и тихо просил прощения за то, что не спас, проворонил.

Бессилие и обреченность: праздник прошел, ничего нельзя сделать.

После отъезда Нины было точно такое же чувство.

Клим ходил на радио, отшучивал свое, сообщал гражданам, что военный губернатор Сунь Чуаньфан разуверился в победе и, чтобы сохранить армию, отвел ее на север. В Шанхай вернулись войска генерала Собачье Мясо: именно они будут оборонять город от Народной революционной армии.

– А где мама? – спрашивала Китти. – Пап, ты по ней скучаешь?

Что можно ответить?

Любовь моя похожа на угли. Тронешь их – всполохи, мелкие искры, и вновь все потухает. Ада как-то сказала, что, когда любишь, ты неспособен жить без человека. Жить невозможно только без себя. Без остальных можно. Хотя иногда совсем невесело.

Дураки учатся на своих ошибках, умные – на чужих. Так что извлекай уроки, ребенок.

Твоя мама разлюбила папу потому, что он не был идеалом – и, самое ужасное, не хотел им быть. Не граф, не начальник, не миллионщик. Она считала, что с ним стыдно показываться на людях, которые сами всю жизнь врали при поступлении на службу: «Я активный, инициативный, легко схожусь с людьми…»

Понимаешь, дочь, наше общество полагает, что счастья достоин только один тип людей – тот самый, вышеупомянутый. Если ты не попадаешь под стандарт, то тебе надо либо всю жизнь притворяться, либо ставить себе на лоб клеймо «неудачник» и ни на что не претендовать.

Ерунда все это!

Никогда не суди по одному признаку: карьера, внешность, ум, национальность – что угодно. Иначе проморгаешь самое главное. Люди – существа многогранные. Умник может оказаться подлецом, а у неудачника может оказаться золотое сердце.

В общем, Китти, не отвергай сразу… И никогда не гоняйся за идеалом. Во-первых, ты его не найдешь. Идеальных людей, как и дистиллированной воды, в природе не существует. А во-вторых, не верь тем, кто пытается доказать тебе обратное: это означает, что человек выдает себя за манекен.

– Пап, где мама?

– Не знаю, малыш.

– А когда она вернется?

– Не знаю.

2

Тамара улыбнулась, когда в ее комнату зашел Клим. Отложила начатый роман Вирджинии Вульф.

– Можете не рассказывать, как дела: я постоянно слушаю вас по радио, – сказала она, показав на большой полированный ящик у своего кресла.

– Единственная новость, которую вы не знаете: Нина ушла от меня, – отозвался Клим и сел на скамеечку у ее ног.

Они долго говорили о постороннем – радиостанции, новых программах, о том, что дон Фернандо купил себе чудо военной технологии – парашют и теперь думает, откуда бы ему спрыгнуть так, чтоб не убиться.

Тамаре очень хотелось взять руку Клима и прижать ее к губам. Но расстояние в три фута было непреодолимым.

– Знаете, чему меня научил один мальчик? – произнесла она, перебив себя на остроумной фразе.

Клим вскинул глаза, будто ждал этого.

– Совершенно не важно, что из себя представляют люди вокруг нас, – сказала Тамара. – Их бесполезно винить: мы их не переделаем. Но мы можем переделать собственное сознание. Это великий дар: нам дано придумывать себя – добрыми, благородными, мудрыми…

– И счастливыми?

Тамара кивнула:

– Весь остальной мир – это только отражение в наших глазах. Человек сам решает, на что он способен, а на что – нет; кто имеет над ним власть, а кто не имеет. Главные вопросы мироздания: «Кто я?», «Какой я?»

Клим усмехнулся.

– Наверное, мстительный прокурорский сынок, который почему-то решил, что выиграет процесс, если добьется максимального наказания подсудимой.

– Не вините себя! – горячо воскликнула Тамара. – Еще не все потеряно…

Она не успела договорить: в комнату вошел Тони – он только что вернулся из конторы.

– Привет, дорогая! Я прерву вас, мне нужно поговорить с мистером Роговым. Пойдемте ко мне в кабинет, пожалуйста.

3

Олман был бледен, зрачки его нетерпеливо перебегали с лица Клима на бумагу, лежавшую на столе.

– Скажите мне, что это фальшивка.

Клим посмотрел.

Дорогой Тони!

Я в Нанкине. Меня арестовали и держат по подозрению в помощи коммунистам. Пожалуйста, помогите мне.

– Откуда взялась эта записка? – похолодев, спросил Клим.

– Это Нинин почерк?

– Да.

– Записку подкинули мне в почтовый ящик, – сказал Тони. – Но не дома, а в конторе. Почему Нина не написала вам? Как она вообще оказалась в Нанкине?

Клим молчал: слова не шли.

– Я ее предупреждал, но она никогда меня не слушала, – наконец выговорил он. – Вы… вы поедете со мной в Нанкин?

Тони забарабанил пальцами по столу:

– Сейчас там войска Собачьего Мяса… Но, с другой стороны, Янцзы патрулируют британские корабли, так что ничего особо страшного произойти не может.

– Вы поедете? – с усилием повторил Клим.

Олман развел руками:

– Ну да… У меня тут свой интерес. Ваша супруга взяла у меня на хранение несколько коробок с ценным имуществом. И я даже не знаю, куда она их дела.

Нина говорила, что Тони подарилей коллекцию эротического искусства. Вот мерзавка – продала чужое добро! Лишь бы он ничего не узнал раньше времени.

Олман наклонился к уху Клима:

– Только не говорите Тамаре о том, куда и зачем мы едем. Скажем, что меня срочно вызвали в Циндао.

4

Переполненный поезд кое-как добрался до Нанкина. Дорогой солдаты прицепились к Олману и Климу, но быстро отстали, когда они в два голоса начали орать на них по-китайски.

Зеленые холмы, река цвета жидкого чая с молоком. В синеватом тумане – резной профиль далекой пагоды.

– Древняя столица – очаг культуры, – сказал Олман, когда рикша вывез их к огромной мрачной городской крепости.

У стены сидели два десятка преступников с деревянными колодками на шеях.

Клим был сух, глух, бессловесен: все чувства притуплены. Взгляд выхватывал раздражающие подробности: Тони засмеялся, и у него от верхних зубов к нижним протянулась ниточка слюны. Из корзины в ногах нестерпимо пахло копченой колбасой. Тюремная передача: теплое шерстяное одеяло, три пары чулок, средство от клопов, англо-китайский разговорник и антисептики – господи, как это все неприменимо к Нине!

Полное одеревенение. Сидишь в коляске, подпрыгиваешь на ухабах; руки как лишние – не знаешь, чем занять.

Начальник тюрьмы сказал, что Нина плыла на советском пароходе «Память Ленина» вместе со своей родственницей Фаней Бородиной и тремя дипкурьерами. Их арестовали за попытку свержения правительства и нелегальный провоз боевой техники. Они сначала содержались под домашним арестом, потом их перевели сюда, в Нанкинский острог, а теперь отправили в Пекин – на суд. Генерал Собачье Мясо передал их своему союзнику – маньчжурскому маршалу Чжан Цзолиню.

– Фаня Бородина – это супруга главного советника при Гоминьдане? – уточнил Олман.

– Именно.

Клим с Тони переглянулись.

– Почему они решили, что Нина ее родственница? – шепотом спросил Клим.