Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Ох, Господи, — Ксения встала, и, перекрестившись на образа, огладила черную рясу.

— Двадцать шесть лет, — подумала она бессильно. «И Федор Петрович, Бог ведает, жив ли он.

Той осенью, как Тулу они взяли — жив был, а сейчас что? Как на Москве государь провожал меня сюда, с гробами семьи нашей, сказал, что у Федора Петровича жена пропала, тем летом, что самозванца скинули. И дочка с ней маленькая. Господи, какое горе-то на землю пришло, — Ксения вспомнила, как ехала она в возке, смотря на гробы отца и матери, и не выдержала — расплакалась.

Она положила мокрую щеку на свое вышивание и тихо сказала: «Господи, убереги его от всякого зла, прошу тебя. И семью его — тако же. Знаешь же ты, никогда я смерти жене его не желала, мне ж не венчаться надо, а только с ним быть — хоша как. А теперь и не увижу его, наверное, так и состарюсь, как Марфа инокиня.

— А если, бежать, как Марья Петровна? Та смелая была, не чета, мне, уж, наверное, живет спокойно в Европе своей, замуж вышла, детей рожает. Уехать бы туда, пусть и просто так — домом своим зажить, семьей. Кто же меня отсюда вызволит, — вон, и так говорят, что Сапега тут рядом, тако же и самозванец этот новый. Еще не дай Господь, нападут на нас, захватят, — девушка передернула плечами, и, взглянув в открытые ставни, ахнув, прижала пальцы ко рту: «Господи!»

Федор спешился, и, держа под уздцы своего огромного, вороного жеребца, поклонившись матери-игуменье, сказал: «А вы бы, матушка, тако же — собрали насельниц, у вас же тут не более двух десятков, и в Лавру отправились. Скит у вас деревянный, стены, — Федор подошел к забору, — одно название, что они есть, коли поляки тут появятся — несладко вам придется».

Мать Неонила поджала тонкие, обрамленные морщинами губы, и сухо сказала: «Господь защитит, Федор Петрович».

— Сие, конечно, верно, — согласился Воронцов-Вельяминов, оглядывая заросший травой монастырский двор, — однако же инокиню Ольгу, государь Василий Иванович приказал в Лавру перевезти, там безопасней. Вот и письмо, его руки, с печатью царской, вот и грамота от игумена Лавры, Иоасафа.

Монахиня просмотрела бумаги, и, сжав губы, так, что они совсем исчезли с сухого, старческого лица, сказала: «У нас и возка нет, Федор Петрович, как же это?»

— А зачем возок? — рассмеялся Воронцов-Вельяминов. «Тут до Лавры пять верст, матушка, пешком дойдем, оно и разумнее — на конных больше внимания обращают. А лошадь свою я у вас оставлю, ее сын мой заберет, Петр, он с отрядом своим сейчас за Сапегой следит.

Тако же и вещи инокини Ольги — они возьмут».

— Невместно монахине-то с мужчиной идти, — кисло отозвалась Неонила.

— Еще невместнее будет, коли самозванец на вас нападет, и с инокиней Ольгой силой обвенчается, — жестко сказал Федор. «Пойдите, матушка, велите Ксении Борисовне надеть не скитское — так менее заметна она будет».

Неонила только тяжело вздохнула и, засеменив, пошла к старому, бревенчатому, с маленькими окошками, скиту. Федор перекрестился на деревянный купол церкви, и, потрепав жеребца по холке, сказал ему: «Петя тебя заберет, а ты не буянь тут, инокини тебя покормят и напоят тако же».

Конь тихо заржал и потерся губами о руку хозяина. Федор рассмеялся, и, повернувшись, застыл — она стояла на крыльце скита, высокая, тонкая, в темном, простом сарафане и таком же платочке.

— Горностай, — подумал Федор. «Да, у синьоры Чечилии, на том портрете, горностай на руках сидел. Как синьор да Винчи ее пальцы написал — умирать буду, а не пойму. Они ведь двигаются, гладят зверька и двигаются. Господи, какая она красивая, еще красивее стала, чем там, на Шексне».

— Здравствуйте, Федор Петрович, — она тихо, неслышно подошла и встала рядом. «Вы меня в Лавру проводить приехали?»

— Пешком пойдем, Ксения Борисовна, так безопасней, — ответил он, и чуть устоял на ногах- от нее пахло ладаном и травами. «Будто в лесу, — подумал Федор».

— Хорошо, — она кивнула, и, не поднимая головы, добавила: «Мне государь Василий Иванович сказал, ну, про жену и дочку вашу, что их Болотников захватил и пропали они. Не нашли вы их, Федор Петрович?».

— Нет, — мужчина покачал головой и взглянул на утреннее, ясное солнце. «Пойдемте, Ксения Борисовна, как раз к обедне доберемся. А вещи ваши потом мой сын старший привезет, я к нему в отряд гонца пошлю».

Уже, когда они выходили из ворот, Ксения вдруг спросила: «А вы надолго у Троицы, Федор Петрович?»

— Да опосля завтра и уезжаем, — вздохнул мужчина. «Я сына своего младшего забирал, Степу, он там, у богомазов учился, ну, заодно и стены им укрепил, поляки близко совсем. А потом на север двинемся, все вместе».

— Зачем? — ее голос был тихим, робким.

Федор, ничего, не сказав, обернувшись на запертые ворота скита, посмотрел вокруг. «Еще ведь лето, — подумал он. «А потом все золотым станет, рыжим, огненным, запахнет грибами, прелыми листьями, а небо — таким же голубым останется. Господи, коли забрал ты их себе, хоша пусть бы не мучились они перед смертью. И так…, - он не закончил, и, сдерживаясь, сжал руку в кулак, — до боли.

— Что такое? — девушка даже приостановилась.

— Ничего, — Федор взглянул на нее и вдруг, весело, заметил: «Нам по большой дороге не стоит идти, Ксения Борисовна, мало ли кто появится. Тут тропинка есть, вдоль реки, там тихо, спокойно, так быстрее и доберемся».

Она только кивнула и свернула вслед за ним туда, где среди густого, зеленого леса было слышно журчание мелкой речушки Торгоши, текущей в песчаных берегах.

Петя Воронцов-Вельяминов остановил коня на вершине холма, и, вглядевшись в луга, что простирались внизу, присвистнул: «А вот и пан Ян Сапега, герой битвы при Кирхгольме, тут как тут».

— Как бы не тысяча человек, — сказал сзади кто-то из всадников, глядя на шатры, что усеивали луга. Петя прищурился: «Да тут поболе, тысячи три и смотрите, — он протянул руку вдаль, — еще подходят.

— Вот что, — он повернулся к воинам, — давайте-ка мы в лес отойдем, а опосля заката — в их стан проберемся, надо кого-то захватить из поляков, пусть расскажет нам, — Петя чуть улыбнулся, — где самозванец и куда пан Сапега собирается.

Петя вскинул голову в яркое, синее небо, и, залюбовавшись соколом, что парил над равниной, добавил: «Я сам пойду, понятное дело. Ну, туда».

— Петр Федорович, — осторожно проговорили сзади. «Батюшка ваш велел посмотреть, а не…»

— Батюшка порадуется только, — усмехнулся юноша. «Я по-польски, как по-русски говорю, одежа у меня тако же, — Петя оглядел себя, — у них вон, половина в нашем платье».

— А если узнают вас… — услышал Петя и, и рассмеялся: «Да кому меня там узнавать? Все, по коням, там чаща такая, что ввек нас не найдут. Костер разожжем, подождем, а как стемнеет, — я туда и пойду».