Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Ну, езжай, — сварливо велел Степан и усмехнулся, — может, хоша Сапегу разобьешь, за сие тебе государь вторую саблю подарит, первая, за Болхов, с серебряной рукоятью была, а вторая — уж непременно с золотой, ты другую не бери!

— Иди уже, — Петр наподдал ему пониже спины и повернул к лесам. «Тебе бы уздечку для языка подарить, Степа, уж больно он у тебя длинный!»

— А мне сие нравится, — независимо ответил Степан, и, подозвав к себе рабочих, принялся объяснять — как должно устроить веревки.

— Где батюшка-то? — уже идя к конюшням, обернувшись, крикнул Петя.

— В Успенском соборе, — ответил Степан, указывая на золотые главы. «Потом с отцом игуменом в Троицкий собор пойдет».

Уже вскакивая в седло своего серого, в яблоках жеребца, Петя оглядел монастырскую стену и пробормотал: «Ну, ничего, двенадцать башен тут у них, стены одной больше двух верст, — даже если кто и начнет сюда лезть, так зубы себе и обломает!».

Тяжелые, кованые ворота открылись, и маленький отряд выехал в тихий, еще зеленый лес, что подступал прямо к монастырским стенам.

В маленьком, богато изукрашенном приделе, устроенном еще царем Федором Иоанновичем, было темно — только несколько свечей горело перед иконой Федора Стратилата.

— Ну, помоги ты мне, — тихо сказал Федор, глядя в темные глаза своего святого покровителя.

«Ты воин, и я, видишь, — мужчина усмехнулся, — тако же. Пришлось оным стать, ради земли своей, ради семьи. Верни мне Лизу, Марью верни — ведь можешь же ты. Ведь сколько времени уже прошло, Господи!»

Он уронил рыжую голову на руки, и вдруг вспомнил строки из письма матушки, давнего, что привез ему Джон еще тем летом, что пропала Лиза.

— Дорогой мой сыночек! — прошептал он. «Если уж выбрал ты судьбу такую — помни, что род наш всегда честно служил стране своей, не посрами имени нашего. Не думай о том, что хорошо для тебя, Федор — сие удел временщиков, от которых и следа не останется, — думай о том, что хорошо для народа и для земли русской. Я же посылаю тебе свое материнское благословение, и буду молиться за вас — за тебя, за Лизу и за детей ваших».

Федор замолчал, и ему показалось, что откуда-то сзади, из темноты, повеяло жасмином.

Мягкая, маленькая рука легла ему на голову и ее голос тихо сказал: «Ну, поплачь, сыночек, поплачь, милый мой. Никто же не видит, только я и Господь Бог, а мы никому не скажем, — матушка чуть улыбнулась, не отнимая руки, и он, прижавшись к ней губами, — заплакал.

Игумен Троице-Сергиевой лавры, Иоасаф, ждал его на паперти. «Вот что, святый отче, — твердо сказал Федор, — Сапега, может, и не явится сюда, а стены вам все равно укрепить надо. Я опосля завтрашнего дня уеду, мне в Нижний Новгород надо и далее, по делам, — но до этого мы вам тут все сделаем, как должно».

— У вас глаза красные, Федор Петрович, — озабоченно сказал монах.

— Который день у вас сижу, — ворчливо отозвался Федор, — от свечного угара у кого хочешь, покраснеют. Я смотрю, гробницу Бориса Федоровича, и семьи его хорошо обустроили, — они спустились во двор, и пошли к Троицкому собору.

— А как же, — всплеснул руками игумен, — как положено. Инокиня Ольга, ну Ксения Борисовна, сопроводила их останки из Москвы и удалилась в Подсосенскую женскую обитель, в пяти верстах от нас, Борис Федорович там ктитором был. Государь в своем письме велит инокиню Ольгу сюда привезти, тут безопасней, а я и не знаю, Федор Петрович, с этими поляками в округе — монахи-то боятся за стены выходить.

— Это я сделаю, не беспокойтесь, святый отче, — отмахнулся Федор. «Сына-то можно позвать, Степу моего, не каждый день такое увидишь?»

— Божий дар у отрока — то, — нежно улыбнулся Иоасаф, — такую мне келейную икону Богоматери написал, что смотришь — и слезы сами катятся.

— Конечно, — тяжело вздохнул Федор про себя, — Степа-то мать свою на той иконе рисовал.

Он помахал рукой сыну — веревочный блок работал проворно, без единой заминки, и крикнул: «Степа, иди к нам!»

— Не нашли вы свою жену-то с дочкой, Федор Петрович? — осторожно спросил игумен, глядя на невысокого, легкого мальчика, что, бежал к ним, минуя лужи на монастырском дворе.

«Господи, какое горе со временем этим, сколько людей погибло, пропало, — Иоасаф подергал седую, редкую бороду.

— Не нашел, — помолчав, ответил Воронцов-Вельяминов.

— Ежели супруг али супруг пять лет безвестно отсутствует, — тихо проговорил Иоасаф, — дак святая церковь разрешает второбрачие. Все же мать детям нужна, Федор Петрович, да и вы человек еще нестарый.

— Спасибо, — так же тихо ответил Федор, и, наклонившись, обняв сына, весело сказал: «Ну, Степан, сейчас увидишь чудо, коему равных в мире — немного».

Она висела справа от царских врат, в нижнем ряду иконостаса, и Иоасаф, перекрестившись, сняв икону — положил ее на особо принесенный, покрытый бархатной скатертью стол.

— Оклад царь Иоанн Васильевич покойный подарил, — заметил игумен, осторожно начиная снимать играющее, самоцветами золото. «Тут же крестили его, в нашей обители, государя Иоанна».

— Батюшка, — прошептал Степан, — батюшка, это она? Господи, я и не думал, что она такая…

— Поновляли же вы ее, святый отче? — внимательно смотря на икону, спросил Федор. «Я вижу, один только раз».

— При Борисе Федоровиче, — Иоасаф едва дыша, осторожно коснулся пальцем ветви над головой среднего ангела. «А так — вот она, рука инока Андрея».

— Лазурь, — тихо проговорил Степа. «И зелень, батюшка, и золото — тихое, нежное, такое. И чаша — обычно же их три, а тут она на всех — одна».

— И явился ему Господь у дубравы Мамре, когда он сидел при входе в шатер, во время зноя дневного, — вспомнил Воронцов-Вельяминов.

— А как там дальше было? Да, так. Судия всей земли поступит ли неправосудно? — про себя проговорил Федор, глядя на тонкие лики, на дорожные посохи в руках ангелов, и твердо ответил себе: «Не поступит».

В маленькой келье пахло сушеными травами. Инокиня Ольга отложила пяльцы и посмотрела на щегла, что беззаботно прыгал в клетке.

— А хозяйка твоя преставилась, — грустно сказала девушка. Щегол наклонил изящную голову, и, посмотрев на Ксению, коротко что-то пропел.

— Встретила мощи царевича Димитрия, что из Углича на Москву привезли, — и опочила инокиня Марфа, — подумала Ксения. «Говорят, перед смертью не ела ничего, отказывалась, иссохла вся и только шептала: «Надо было с ним уйти, надо было, зачем я осталась?». Вот как сыночка своего любила. А у меня и того не будет».

— Ох, Господи, — Ксения встала, и, перекрестившись на образа, огладила черную рясу.

— Двадцать шесть лет, — подумала она бессильно. «И Федор Петрович, Бог ведает, жив ли он.