Янтарный телескоп - Филип Пулман

— Откуда она берется? — удивилась Лира. — Притоков вроде бы нигде не видно, а воды тут гораздо больше, чем было наверху.

Уилл, краешком глаза наблюдавший за тенями, заметил, как они скользнули по листьям папоротника и исчезли в кустах ниже по склону. Он молча кивнул.

— Просто течет медленней, — пояснил он. — Родник бьет быстро, а здесь вода скапливается в запрудах… Они там, — шепнул он, указывая на маленькую группу деревьев у подножия холма.

Сердце у Лиры забилось так сильно, что она чувствовала, как пульсирует жилка на горле. Прежде чем отправиться по берегу дальше, они с Уиллом переглянулись — в глазах у обоих застыло до странности серьезное, сосредоточенное выражение. Кусты и трава здесь росли гуще, чем у вершины; ручей то и дело нырял в зеленые туннели и появлялся на открытых местах, играя солнечными бликами, чтобы тут же спрыгнуть с каменного порожка и вновь скрыться в зелени, так что им приходилось идти вдоль него, полагаясь скорее на слух, чем на зрение.

У основания холма он исчезал в маленькой рощице, среди деревьев с серебристой корой.

Отец Гомес наблюдал за Уиллом и Лирой с вершины холма. Идти за ними было нетрудно: хотя Мэри и считала открытую местность безопасной, даже там ничего не стоило спрятаться в траве или за отдельными купами веревочных и лаковых деревьев. Вначале дети часто озирались, боясь слежки, и он вынужден был держаться поодаль, но потом они настолько увлеклись беседой, что почти совсем забыли об осторожности.

Чего он никак не хотел, так это причинить вред мальчику. Одна мысль о том, что может пострадать невинный, приводила его в ужас. Чтобы не рисковать, необходимо было подобраться к ним поближе и тщательно прицелиться, а это можно было сделать только в лесу.

Медленно и осторожно двигался он по берегу ручья. Его деймон, жук с зеленой спинкой, летел впереди, ориентируясь по запаху: зрение у него было хуже, чем у священника, зато обоняние очень тонкое, и он отлично чуял, где прошли молодые люди. Время от времени он садился на стебелек травы и поджидал отца Гомеса, а потом снова пускался в полет; и, видя, как легко он улавливает запах, оставленный в воздухе их телами, отец Гомес невольно возблагодарил Бога за порученную ему миссию, ибо теперь стало яснее ясного, что эти двое готовятся впасть в смертный грех.

Впереди мелькнуло светлое пятно — это были русые волосы Лиры. Он ускорил шаг и снял с плеча винтовку. У нее был оптический прицел — не очень мощный, но прекрасно выверенный, так что через него цель выглядела в равной степени четкой и увеличенной. Да, он не ошибся: вот девочка остановилась и обернулась, и он подивился тому, что лицо человека, столь глубоко погрязшего в грехе, может сиять таким счастьем и надеждой.

Это удивление заставило его замешкаться, и момент был упущен: оба путника вошли в рощу и скрылись за деревьями. Что ж, далеко не уйдут. Пригнувшись, он тронулся дальше: в одной руке у него была винтовка, другой он помогал себе сохранить равновесие.

Теперь он был так близок к успеху, что впервые задумался о своем будущем после выполнения задания. Как принести царству небесному больше пользы — вернуться в Женеву или остаться проповедовать в этом мире? Первое, что следует сделать здесь, — это убедить четвероногих существ, у которых вроде бы имеются зачатки разума, что их обычай ездить на колесах мерзок и богопротивен, поскольку возник благодаря бесовскому наущению. Только искоренив его, они могут надеяться на спасение.

Он достиг подножия холма, где начинались деревья, и тихо положил винтовку на землю. Вглядываясь в серебристо-зеленовато-золотой сумрак, он приставил ладони к ушам: так можно было расслышать даже тихие голоса сквозь стрекот насекомых и журчание воды. Да, они здесь. Остановились.

Он наклонился, чтобы поднять винтовку…

И подавился криком, потому что кто-то схватил его деймона и потащил прочь.

Боль была невыносима. Но здесь никого нет! Где же деймон? Отец Гомес слышал, как он плачет, и заметался, ища его глазами.

— Спокойно, — раздался сверху чей-то голос, — не надо дергаться. Твой деймон у меня в руке.

— Но… где ты? Кто ты?

— Меня зовут Бальтамос, — сказал голос.

Уилл с Лирой осторожно шли по ручью, почти не нарушая молчания, и наконец очутились в самой середине рощи. Здесь была небольшая полянка, поросшая мягкой травой, на которой лежали замшелые валуны. Ветви наверху смыкались, пропуская вниз лишь узкие солнечные лучи, так что повсюду играли золотистые и серебряные блики.

А еще здесь царила тишина. Ее нарушали только журчание ручья да изредка шелест листвы, потревоженной случайно налетевшим ветерком.

— Уилл опустил на траву котомку с едой; Лира положила рядом свой рюкзачок. Деймоны перестали мелькать поблизости, оставив их в полном одиночестве.

Сняв ботинки вместе с носками, они уселись на поросшие мхом камни у ручья и опустили ноги в воду; она оказалась такой ледяной, что у них захватило дух и кровь сразу быстрей побежала по жилам.

— Есть хочется, — признался Уилл.

— И мне, — сказала Лира, хотя она чувствовала не только голод, но и еще что-то смутное и настойчивое, радостное и щемяще-тревожное, чего и сама не могла толком определить.

Развязав котомку, они перекусили хлебом и сыром. По какой-то непонятной причине руки плохо их слушались, а еда показалась обоим почти безвкусной, хотя мягкий хлеб с хрустящей корочкой только вчера испекли на камнях, да и слоистый солоноватый сыр был очень свежим.

Потом Лира взяла один из местных фруктов — маленький, красный — и, повернувшись к Уиллу с отчаянно бьющимся сердцем, сказала:

— Уилл…

И бережно поднесла плод к его рту.

По его глазам ей сразу стало ясно, что он понял ее с полуслова и слишком обрадовался, чтобы отвечать. Ее пальцы все еще были у его губ. Он почувствовал, как они дрожат, и взял ее руку в свою, а потом они оба так смутились, что не знали, куда девать глаза; обоих до краев переполняло счастье.

Легко — точно два мотылька, случайно столкнувшихся в полете, — их губы соприкоснулись. И не успели они сообразить, что происходит, как очутились друг у друга в объятиях, и она слепо прижималась щекой к его щеке, а он к ее…

— Помнишь, как говорила Мэри, — шепнул он, — если тебе кто-то нравится, это понимаешь сразу… и когда ты спала в тот раз, на горе, перед тем как исчезнуть, я сказал Пану…

— Я слышала, — прошептала она, — я не спала и хотела сказать тебе то же самое, и теперь я знаю, что чувствовала все это время: я люблю тебя, Уилл, люблю…

При слове «люблю» все в нем точно вспыхнуло огнем; он весь затрепетал и ответил ей теми же словами, снова и снова целуя ее пылающее лицо, с упоением вдыхая аромат ее тела, ее теплых, пахнущих медом волос и сладкого влажного рта с привкусом маленького красного плода.