Янтарный телескоп - Филип Пулман

Что же касается Лиры, то после происшедшей с нею странной перемены она даже не шелохнулась: она хранила в себе память о своих недавних ощущениях, точно хрупкий сосуд, до краев наполненный новым знанием, и не осмеливалась тронуть его, боясь пролить. Она не знала, что это было, что это значит и откуда оно взялось, а потому просто сидела тихо, обняв колени, и пыталась унять дрожь возбуждения. Скоро, подумала она, скоро я узнаю. Очень скоро.

Мэри устала; у нее кончился запас историй. Наверняка завтра она вспомнит еще что-нибудь.

Глава тридцать четвертая

Теперь она есть

Спою тебе о жизни мира,

Где радость дышит и живёт

В любой пылинке праха…

Мэри не могла заснуть. Стоило ей закрыть глаза, как внутри что-то обрывалось — она словно начинала падать в какую-то бездонную пропасть и мигом просыпалась, напрягшись от ужаса.

Это произошло три, четыре, пять раз, пока она не поняла, что уснуть ей сегодня не суждено; тогда она встала, тихо оделась и выскользнула из дома, решив уйти подальше от дерева, под развесистыми ветвями которого спали Уилл и Лира.

Яркая луна стояла высоко в небе. Дул свежий ветер, и все окрестные поля были испещрены тенями летящих облаков — казалось, что это перемещаются стада каких-то невообразимых животных. Но ведь животные просто так никуда не бегают, подумала Мэри; если вы видите, как тундру пересекает стадо северных оленей или саванну — стадо антилоп гну, вам сразу становится ясно, что они ищут корм или место, где удобно спариваться и производить на свет потомство. Их движение имеет смысл. Но эти облака двигались по чистому произволу, в результате абсолютно случайных событий на уровне атомов и молекул; их тени неслись по траве без всякой цели.

Тем не менее со стороны казалось, что такая цель есть. Облака будто осмысленно стремились куда-то. И всё вокруг тоже. Мэри почувствовала это, хоть и не знала, какова эта цель. Однако, в отличие от нее, облака словно знали, что и зачем они делают; знали это и ветер, и трава… Весь мир казался живым и наделенным сознанием.

Мэри поднялась на холм и оглянулась назад, на болота: наступающий прилив уже подернул черные грязевые равнины с камышовыми островками сверкающей серебряной пленкой. Тени облаков были видны там очень отчетливо; они точно убегали в панике от чего-то страшного или спешили обнять что-то драгоценное впереди. Но что именно, Мэри не дано было узнать.

Она повернула к роще, где стояло ее дерево для наблюдений. Оно было в двадцати минутах ходьбы; Мэри хорошо видела, как оно кивает своей гигантской головой, как будто беседуя с крепчающим ветром. Им было о чем поговорить, только она не могла их услышать.

Она поспешила туда: ее заразило возбуждение ночи, и ей страстно захотелось влиться в общую жизнь. Это было то самое чувство, о котором она сказала Уиллу под конец вечернего разговора, — сейчас вся вселенная казалась живой, и все в ней было связано бесчисленными нитями смысла. Будучи христианкой, Мэри тоже ощущала эту связь; но потом, оставив церковь, она почувствовала себя свободной, легкой и неприкаянной в лишенном смысла мире.

Но за этим последовало открытие Теней и ее путешествие в другой мир; а теперь ее окружала эта тревожная ночь, где все было преисполнено цели и смысла, но Мэри чувствовала себя отрезанной от общей жизни. А найти к ней доступ не удавалось, потому что Бога больше не было.

Обуреваемая одновременно радостным волнением и отчаянием, Мэри решила взобраться на дерево и попробовать еще раз потерять себя в Пыли. Но не одолев и половины пути до рощи, она услышала какой-то новый звук, не похожий на шум листьев и шелест травы под порывами ветра. Это был глубокий, печальный стон, будто исходящий из недр органа. А затем раздался еще и треск — что-то рвалось, ломалось, и дерево скрежетало по дереву.

Неужели это ее обзорная башня?

Она остановилась там, где была, посреди открытого луга. Ветер сек ее по лицу, высокая трава хлестала по бедрам, мимо неслись тени облаков, но Мэри, не двигаясь, смотрела на зеленый полог листвы впереди. Трещали сучья, отрывались побеги, толстенные живые ветви переламывались, как сухие палочки, и летели на землю с головокружительной высоты, а потом и вся крона — крона того самого дерева, которое Мэри знала так хорошо, — стала клониться вбок и медленно опрокидываться.

Словно тысяча криков слились в один — каждое волоконце в коре, стволе, корнях отчаянно протестовало против этого убийства. Но дерево продолжало падать. Выпутавшись из крон своих соседей, оно точно наклонилось к Мэри, прежде чем грянуться оземь, как гигантская волна о волнолом; после падения его колоссальный ствол подскочил и снова рухнул, на сей раз окончательно, с последним протяжным стоном израненного живого существа.

Она подбежала к нему и коснулась дрожащих листьев. Вот ее веревка, а вот и остатки разбитой вдребезги платформы. Сердце у нее так стучало, что в груди было больно, однако, вскарабкавшись по знакомым ветвям, торчащим под непривычными углами, она угнездилась в самой верхней точке, до какой только смогла добраться.

Проверив надежность опорной ветки, она вынула телескоп и с его помощью увидела в небе два совершенно различных движения.

В одном направлении двигались облака, между которыми мелькала луна, а в другом, не имеющем с первым ничего общего, небо пересекал поток Пыли, причем этот второй поток был гораздо быстрее и мощнее первого. Собственно говоря, он занимал практически все небо — будто гигантская река неумолимо катила свои воды, изливаясь из этого мира, из всех миров, куда-то в неведомую пустоту.

Медленно, словно без участия Мэри, в ее мозгу сложились отдельные кусочки головоломки.

Уилл и Лира сообщили ей, что чудесному ножу не меньше трех сотен лет. Так сказал им старик в Торре дельи Анжели.

Если судить по рассказам мулефа, шраф, питающий их самих и весь этот мир вот уже тридцать три тысячи лет, начал иссякать как раз около трехсот лет тому назад.

По словам Уилла, члены Гильдии философов, создатели чудесного ножа, проявляли небрежность, не всегда закрывая проделанные ими окна. Ведь и сама Мэри нашла такое окно; должно быть, на свете есть еще много других.

Допустим, что все это время Пыль мало-помалу утекала сквозь раны, нанесенные природе чудесным ножом…

У Мэри голова пошла кругом, и причиной тому были отнюдь не только ветви упавшего дерева, которые сильно раскачивались под натиском ветра — вверх-вниз, вверх-вниз… Аккуратно убрав телескоп в карман, она обхватила руками толстую ветку перед собой и устремила взгляд на небо, на луну и несущиеся вдаль облака.