Тени двойного солнца - А. Л. Легат

он, стал бы сидеть здесь, смерти не боясь? Гниду эту так просто не изведешь…

Каждое слово било копытом по затылку. Я морщился и ждал. Они еще долго о чем-то спорили, били по столешнице кулаком, опрокинули пустую кружку. И недовольные рожи спускались откуда-то сверху, хмурились, заглядывали в единственный открытый глаз и снова исчезали. А кортик все лежал где-то слишком далеко. И я никак не мог поднять голову.

– Ну на хер, – истязал меня чей-то голос почти возле уха, – ты его чикнешь, а завтрева он за мной явится.

Опять удары по столешнице. Споры. Скрип половиц. Не происходило ничего, кроме бесконечной пытки.

– Ес-сли вам не б-будет так сложно, – язык, казалось, одеревенел и присох к небу, – вы не м-могли бы пос-скорее…

– Ну на хер.

Топот шагов, и ругань все дальше. Я скосил глаз: кортик так и остался у моих ног.

– Вы ух… уходите? – взмолился я. – Одну кружку, п-прошу…

Дверь закрылась на сквозняке. Скрипнула. И снова открылась. И больше не было ни шума, ни шагов, ни слов. Только бесконечная мука и сухость во рту.

– Молю… х-хотя бы одну…

На болотах не знают пощады, как вы уже смекнули.

Спустя сотню кружек, дюжины ночей и хер знает чего еще

Что-то тяжелое на груди. Я вдохнул животом и закашлялся. С трудом разлепил глаза, и беспощадное солнце впилось сразу в оба.

– О-ох…

Тяжесть обрела очертания: пухлая нога с крохотными ноготками на пальцах. Пятка толкнула меня в челюсть, отчего закружилась голова.

– О-ох…

Пятка казалась смутно знакомой.

– Жив еще?

На обезображенной кровати сидела пышная девица с рябым лицом. Всех моих сил не хватило бы подвинуть ее ногу прочь. Скажете, этого бы хватило любому? О, нет. Постель еще и скрипела при каждом вдохе.

– Гх… – я почти задохнулся. – Хер с небес и сучья лапа, – я толкнул ногу в сторону, – ты еще кто?

Одеяло сползло, и я начал подмерзать. Женщина тоже была абсолютно нагая.

– Вчера ты называл меня женой.

Что-то заворочалось в памяти. Кроли, колья, улыбки под кадыком. Семьдесят шесть имен. Я прикрыл глаза и закончил сопротивляться. Прохрипел.

– Вот я, видать, и подох.

– О, нет, Каби-рагта, – странно коверкали мое имя, – ты последний кусок дерьма, пьяница и мразь, но точно не мертвец.

Тяжесть усилилась. Теплое дыхание коснулось шеи.

– …Иначе бы я на тебе не сидела.

Память вгрызалась, сдирала останки приятного сна, будто жилы: до самых костей. Имена. Большая грудь, которая вся промокла от слез. Вельмира. Женщина, которая наливает столько, сколько попросишь. Вель.

– Чем мертвец хуже мрази? – поморщился я. Кажется, в этот раз она и правда мне что-то сломала.

Она переместилась на бок с пугающей грацией и, пока я глотал воздух, рисовала круги пальцем возле моего окоченевшего соска.

– Мертвеца нет толку тащить с болота прочь. Только оставить в земле.

Я подтянул одеяло к шее и снова пожалел, что еще жив.

– А вот последняя мразь вполне может измениться, – улыбка Вель казалась удивительно белой на рябом порозовевшем лице. – Где-нибудь, далеко-далеко, где луга цветут и пахнут. Где можно пасти коз и держать собак… до старости.

Под ребром что-то заныло.

– На лугах, с козами, – прохрипел я, – одна с целой мразью. До самой смерти.

– О, нет, Кабирагта. – Она выудила мою руку из-под одеяла, и ее пальцы были горячее, чем все мое тело. Ладонь ткнулась в мягкий округлый живот. Он всегда таким был. – Вдвоем с мразью. Или втроем.

Я поперхнулся и отдернул руку. Большой округлый живот был таким не всегда.

– О, нет, – прохрипел я.

Вель резко поднялась и стала одеваться.

– Ты говорил, что твоя семья мертва. Что отец оставил вас! Что жизнь тебе не мила…

Стежки воспоминаний прошивали голову насквозь. Я простонал.

– Коли хочешь, будь мертвецом, – она задрала подбородок, – вся земля тут твоя, все болота. А с меня довольно сраных болот.

XXI. Корона, железо и цветы

Лэйн Тахари, ристалище Оксола

– Дорогу, дорогу! – расталкивал всех смотритель боя.

Из рядов, точно колючие ветви, тянулись руки. Касались плеча слева и справа. Маячили перед носом, пытались скрепить рукопожатие, мельтеша у живота. Поглаживали по спине в стремлении похлопать по ней же – но касались лишь единожды, – и превращали торжество в похотливую возню. Мужчины – словно несдержанные любовники; их женщины – точно жадные старухи, расхватывающие шелка на привозе.

– Первый мечник!

Хлопок чуть выше поясницы, улыбка справа, полная серебряных и желтых зубов.

– Господин Лэйн!

Касание слева – у ребер; и справа – от плеча к шее. Острые ногти – женская рука.

– Постойте же! Пару слов…

Небольшой затор впереди, и крепкая хватка тянет бригантину на себя, трещит шов у правой подмышки.

– Дьявол… – я вырвался из захвата.

Охрана справа и слева лениво орудовала локтями, пробиваясь к кабинету. Главное ристалище Оксола строил законченный идиот.

– Стоило бы в том году поставить ограду, – с измученной улыбкой сказал смотритель, когда нас впустили за дверь. – Да не вышло. Железо…

Толпа осталась снаружи. Кто-то обнаглел настолько, что замолотил в дверь. Небольшая нелепая осада. Охрана ристалища задом подпирала выход, будто вот-вот найдутся смельчаки брать кабинет с разбега, плечом.

– Ваша… э-э… корона. Вторая! – засуетился смотритель, выдвигая ящички из стола. Долго не мог найти.

Должно быть, эта традиция награждать победителя за закрытой дверью произросла из оказии: наверняка кто-то стащил корону и скрылся в толпе. Останься мы там еще на четверть часа, мою бригантину растащили бы на лоскуты и пластины.

– К слову, что сталось с вашим доспехом?

Я поднял глаза на смотрителя.

– Подпортили в прошлом бою, – соврал я.

В доспехе с фамильным гербом вернее упасть, чем уклониться. Чудо, что я победил Колла в предыдущем бою.

– Досадно. Но уверен, вскоре его выправят! Не дело это – заставлять ждать дважды первого мечника, а?

Мне вручили корону. От короны там одно название, по правде. Большая монета с особым гуртом и венцом с двух сторон. В Оксоле корону испортили отверстием – видимо, чтобы носить ее на шнурке, внушая почтение. Уж чего-чего, а мне почтения воснийцев хватило на всю жизнь вперед.

– Можете выбраться через трибуны, – угадал мои намерения смотритель. – Я открою для вас ворота…

Я улыбался, сжав в руке бесполезный кругляш. Больше никаких состязаний и мечей – пусть хоть само небо рухнет! – настало время покоя.

– Прошу за мной, – нервно сказал смотритель, – пока нас не приметили…

Толпа схлынула от дверей в кабинет, едва мы показались на верхнем ряду трибун. Жанетта ждала меня уровнем ниже. Ждала в компании.

– Клянусь, я уже свела дружбу с гробовщиком,