Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

— Не думаю, — робко возразил Мюллер.

— Но почему? — вскинулся Фриц Попп. — Ты же сам сказал, что рана скоро заживет!

— Это верно, — подтвердил врач, — но, насколько я его знаю, он вряд ли согласится сослужить нам какую-нибудь, даже самую ничтожную, службу. Магомет хоть и молод, но он настоящий, убежденный коммунист!

— Э, ерунда! — махнул рукой майор. — Не таких видели!

— Но этого, пожалуй, не уломаете, — тихо, но жестко сказал Петер Мюллер. — Он — из другой породы. Вспомни, Фриц, Краснодар. Чего уж, кажется не делали с тем юнцом, а ведь так и не сломили! По правде сказать, я боялся его — избитого, почти безжизненного, залитого кровью... Боялся силы его духа, если можно так сказать. Нет, Фриц, не будем обольщаться: этот народ не так-то просто сломить...

— Не понимаю, Петер, — с укором сказал майор Попп, — просто не понимаю тебя! Неужели эти темные горцы нагнали на тебя такого страха? Да ведь перед мощью наших средств они мигом превратятся в беспомощных ягнят! И это их ты, немецкий офицер, испугался? Ну и ну!..

— Нет, я не трус, — пытаясь подавить в голосе обиду и гнев, тихо заговорил Петер. — Я не трус, — повторил он. — Вместе с этим вот нашим пленным я попал под ужасный камнепад — и не струсил; однажды длинную холодную ночь провел, повиснув, как летучая мышь, над пропастью, — и тоже не струсил. Так что, ты ошибаешься, ты меня плохо знаешь!

— Не горячись, дружище, — миролюбиво сказал майор и обнял врача за плечи. — Я отлично тебя знаю! Просто ты не совсем правильно меня понял. А впрочем, бог с ним, с этом мусульманским пророком: не справимся сами — отдадим гестапо, они сумеют найти с ним общий язык. Нам же с тобой ссориться — просто грех! Давай-ка лучше я угощу тебя русской водкой. Что-что, а водку они делают здорово!

II

После долгого тяжелого забытья Магомет наконец пришел в себя. Он открыл глаза, огляделся, но так и не сумел понять, где находится. Боли не было, только в голове стоял какой-то странный непрекращающийся гул да тело было непривычно легким, невесомым.

Низкие алюминиевые койки вокруг белели свежими простынями, на койках лежали люди — чужие, незнакомые, молчаливые. Холодной была эта палатная тишина, отчужденной и страшной. Магомет посмотрел на окно, надеясь увидеть что-нибудь за стеклами, понять, по крайней мере, день сейчас или ночь. Но стекла были затянуты толстым слоем причудливого морозного узора, не сказавшего Магомету ни о чем, кроме того, что сейчас — зима.

С соседней койки на него глядели чьи-то водянистые немигающие глаза. Костлявые руки в редкой рыжей щетине лежали поверх одеяла. Человек не шевелился...

«Где же это я?» — с тревогой подумал Магомет.

Он с трудом повернулся на другой бок и увидел на плоской подушке забинтованную голову. Только глаза были свободны от бинтов да рот, из которого вырывались сдавленные негромкие стоны.

Магомет снова повернулся. Человек с застывшими бесцветными глазами и руками, как плети вытянутыми вдоль тела, не шевелился. «Жив ли он? — с ужасом подумал Магомет и тут же ответил самому себе: — Кажется, еще жив...» И словно в доказательство того, что действительно еще не умер, человек несколько раз сжал и разжал кулаки, поросшие рыжей щетиной.

«А я? Что же со мной? — мелькнула мысль, и Магомет стал ощупывать под одеялом свои руки, грудь, живот. — Вроде все цело, — решил он, — но что же тогда со мной?..»

Он пытался восстановить в памяти то, что осталось позади, но не мог воскресить ничего, кроме немцев, неожиданно выскочивших из-за поворота, да его собственного автомата с пустым диском. А потом все провалилось в бездонную черную пропасть, из которой он попал в эту белую чужую палату с затянутыми инеем окнами. Как же он оказался здесь?

Дверь тихонько приоткрылась, на пороге показался худой высокий человек в белом халате, с аккуратно расчесанными на пробор светлыми волосами. Беззвучно, на цыпочках, озираясь по сторонам, он приблизился к Магомету, присел на край низенькой койки. Верхняя пуговица крахмального свежего халата расстегнулась, и Магомет увидел на груди вошедшего зловещее распятие орла со свастикой в когтистых лапах.

Перед глазами поплыли оранжевые круги, Магомет едва вновь не впал в беспамятство, но усилием воли справился с собою и лишь закрыл глаза, чтобы не видеть ни этой свастики, ни аккуратного пробора, ни участливого взгляда немца... «Значит, я — в их руках, — весь покрываясь холодной испариной, подумал он. — Значит, конец... Но зачем тогда они положили меня сюда, зачем выхаживают вместе со своими? Кровожадные волки не знают чувства пощады, они в клочья разрывают свою жертву. Так почему же меня оставили жить?..»

Словно разгадав мысли Магомета, человек в белом халате взял в свою руку его ладонь, профессиональным жестом нащупал пульс, прислушался и потом сказал:

— Мы делаем все возможное, чтобы вы скорее поправились. Вы попали в немецкий полевой госпиталь...

Он говорил по-русски с сильным акцентом, однако понять его было легко. Но Магомет не слышал слов. Больше всего поразил его голос этого человека, такой знакомый голос! Магомет силился что-то вспомнить, лицо его приняло напряженное выражение, и немец снова поспешил ему на помощь:

— Неужели ты не узнаешь меня, Магомет? Я не верю... Прошло не так уж много времени, хотя слишком многое изменилось.

Он снова взял в свою руку пальцы Магомета, долго и пристально смотрел в его глаза, словно поторапливая: «Ну, ну, вспоминай же скорее!..»

И Магомет вспомнил.

Резко выдернув руку, он посмотрел на Петера Мюллера с ненавистью и в то же время с сожалением и прошептал:

— Значит, и ты стал фашистом?.. Не думал, никак но думал. Скорее я допустил бы, что ты сидишь в концлагере...

— Почему «фашистом»? — вяло возразил Петер. — Я — солдат. — Он воровато огляделся по сторонам и добавил еще тише: — Да, Магомет, судьбе угодно было, чтобы я стал солдатом. Но ведь и ты — солдат!..

— Солдат — это тот, кто защищает свою землю, а тот, кто нападает на чужую, — бандит, убийца. И зачем вы привезли меня сюда? Неужели такими «благодеяниями» надеетесь смыть кровь со своих рук?..

Магомет стал задыхаться, скинул с груди одеяло, с трудом отвернулся от Петера, который, казалось, не обращал внимания на резкие слова, сказанные в его адрес, и закрыл глаза. Веки были тяжелыми,