Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

густые клубы синего дыма. Глаза его были задумчивы, но о чем он думал в эти минуты, Азрет мог только догадываться. Изредка старик кивал головой, подтверждая этим, что слушает, не упуская ни единого слова.

Наступила долгая пауза, после которой Бисолтан, устремив на Азрета добрый и неожиданно спокойный взгляд, сказал:

— И что ж ты решил, джигит? Что намерен делать?

Азрет удивился. Он думал, что, узнав о происшедшем, Бисолтан немедленно даст ему какое-то важное поручение, а вместо этого услышал: «Что ты намерен делать?» С другой стороны, ему польстил и этот вопрос, заданный, как равному, и это обращение — «джигит».

— Пока не знаю, — признался он. — Но надо же выяснить, кто этот человек — разведчик или... В общем, главное, по-моему, узнать, кто он.

— Верно, верно, — кивнув головой, отозвался Бисолтан и пригнулся к угольку, чтобы прикурить. — Но ведь они и близко к школе никого не подпускают, в каждом человеке видят либо партизана, либо разведчика. От собственной тени шарахаются.

Сощурив глаза, он задал Азрету вопрос, которого тот уж вовсе не ждал:

— Не знаешь, они все парты успели порубить на дрова?

— Да, парт не осталось, — подтвердил Азрет. — Скоро и забор прикончат.

— Тем лучше, — неожиданно заключил Бисолтан и с хитрой улыбкой взглянул на Азрета.

«Чего уж тут хорошего? — подумал Азрет. — Так они, пожалуй, все село сожгут...»

— А теперь послушай, что я скажу.

И Бисолтан изложил Азрету свой план того, как втереться в доверие к немцам. Выслушав, Азрет не мог скрыть своего нетерпения. Он готов был сию минуту приступить к делу.

Солнце ослепительно искрилось, пронзая своими лучами снежное безмолвие долины, но теплее от этого не было, и снег скрипел под ногами. Морда и уши длинноухого отощавшего ишака затянулись серебристой изморозью, которая свисала с большой головы пушистой бахромой.

Ишак едва передвигал свои коротенькие тонкие ноги. Заиндевевший хвост его жалко болтался и, казалось, был тяжел для бедного животного. Но в действительности тяжелой была ноша, взгроможденная на его спину. От таких тяжестей ишак, признаться, давно отвык, да и не по возрасту они ему и не по скудному питанию, какое он давно уже получал.

Да, на этот раз старик Бисолтан и Азрет постарались нагрузить несчастного ишака сверх всякой меры, не пощадили.

Парень вел его от старой мельницы и, тихо мурлыча какую-то песенку, все время озирался по сторонам. Мохнатая баранья шапка его была надвинута чуть не на самые глаза. Шли они не торопясь, а при входе в село и вовсе замедлили шаг.

Группа немецких солдат громко расхохоталась, глядя на покорного ишака, явно изнывающего под своим непосильным грузом. Но Азрет будто не заметил их, продолжал свой путь. У самой школы он остановил ишака и одной рукой стал резко тянуть уздечку назад, а другой махать в воздухе, словно возмущаясь тем, что животное заупрямилось и не трогается с места.

— Заснул, что ли, длинноухий черт?! — громко закричал он. — Чего стал? — А сам все тянул и тянул уздечку, не давая недоумевающему ишаку сделать ни шагу. — Ох, проклятый, задрали бы тебя волки! Лодырь! Болван!.. — кричал Азрет, стараясь привлечь к себе внимание.

И, кажется, это удалось. Часовой, который стоял у самого входа в школу, вдруг обернулся и что-то крикнул Азрету, судя по интонации, далеко не ласковое. Обрадовавшись, парень заорал еще громче и грубее, хотя в душе искренне жалел уставшего и ничего не понимающего ишака.

Из школы вышел долговязый солдат — тот самый, который с ожесточением рубил школьные парты в первые же дни появления в селе.

— Дрова? — улыбаясь, спросил немец. — Дрова есть карашо... — И, отняв у Азрета уздечку, немец повел ишака в школьный двор.

Азрет изобразил на лице с трудом сдерживаемое возмущение и как бы нехотя, через силу, поплелся следом.

— Дрова — карашо, отшен карашо, — бубнил себе под нос долговязый фриц, освобождая ишака от груза. Когда горка дров оказалась на снегу, он хлестнул животное по крупу отнятым у Азрета толстым прутом и сказал: — Спасибо...

Азрет переминался с ноги на ногу, не зная, что же делать дальше.

Немец стал вносить топливо в дом. Он явно торопился и потому призвал на помощь Азрета:

— Шнель, шнель, помогат...

Азрет, покорно склонив голову, взял охапку дров и впервые за долгое время переступил порог своей школы.

Обе школьные печи топились из коридора, и потому не было никакой надежды оказаться в классах.

— Работат, арбайтен! — скомандовал немец, указывая Азрету на одну топку, — давай, мол, растапливай, нечего стоять.

Кажется, хитрый план Бисолтана начал осуществляться!

Азрет обрадовался возможности задержаться в школе. Несколько медленнее, чем мог бы, он занялся печью, а сам все время поглядывал на двери классов, — не появится ли кто. В самом деле, это было бы слишком уж глупо — просто так, ни за что ни про что, доставить немцам топливо да еще и топить им печку! Азрет и подумать такое боялся. Но он все же старался, старался во что бы то ни стало понравиться этому солдату и, кажется, действительно понравился. Когда печи загудели, тот сунул парню несколько светлых легких монеток и, провожая его, сказал:

— Еще дрова надо... Много надо дрова... Кавказ ист кальт. Холод, — перевел он в меру своих возможностей.

Азрет не знал, радоваться ему или печалиться. Он поспешил к Бисолтану, рассказал ему о том, как сегодня все получилось. Тот даже расплылся в улыбке.

— Молодец, сынок! Это как раз то, что нам надо, — пусть привыкают к тебе. Завтра повторим опыт утром и под вечер, может, что и получится. А главное уже сделано — ты имеешь доступ в школу.

V

От майора Поппа Магомет и Петер вышли молча и весь путь от флигеля до палаты не сказали друг другу ни слова. Палата оказалась уже другой, в ней стояла всего лишь одна койка, и Магомет так тяжело рухнул на нее, что застонала металлическая сетка.

Петер коснулся рукой его плеча и тихонько сказал:

— Ничего не поделаешь, это для тебя единственный способ остаться в живых.

— Но я просто не сумею, — спокойно сказал Магомет. — Я ведь очень ослаб, у меня все время голова кружится. Легко сказать — подняться на Кинжал в таком состоянии.

— У