Ангел-наблюдатель (СИ) - Ирина Буря

приехал за Татьяной, Тошей и Галей, чтобы мы все вместе, как обычно, отправились за детьми, в особо приподнятом настроении. Игорь с самого утра весь светился от радости, и я никак не мог дождаться окончания оформления своих документов для зачисления в штат детского дома, и по всей Тошиной компании мы как-то немного соскучились за прошедшие два месяца…

Одного взгляда на Галю мне хватило, чтобы понять, что компания эта за прошедшее время слегка увеличилась в количестве. Еще один, более внимательный, взгляд на Галю убедил меня в том, что увеличилась она в количестве задолго до того, как мы расстались на лето. Каменное лицо Татьяны и вызывающий взгляд Тоши скользнули по самому краю моего сознания — в таком бешенстве я не был с… никогда. Видит Высший наш глава, многое на земле приводило меня в ярость, но причиной ее никогда еще не было предательство.

Когда у этого заносчивого выскочки чуть не увели Галю, я был с ним рядом. Когда на него взъелась Галина мать, я учил Галю не обращать на это внимание. Когда Марина взялась своими убийственными методами улучшать его жизнь, я поставил ее на место. Когда им с Галей оказалось негде жить, Татьяна тут же предложила им свою квартиру. Когда он, наконец, созрел жениться, именно она объяснила ему, как это сделать. Когда около его ненаглядной Дарины опять начал крутиться ее темный родитель, мы с ней удержали его от межведомственного рукоприкладства и даже не побоялись контрольную комиссию на землю вызвать, чтобы разрешить этот конфликт на земле, без отрыва от близких.

И теперь, когда рядом с нашим Игорем вот-вот появится еще один ангельский ребенок, еще один наблюдатель, еще один источник опасности, этот зарвавшийся недоучка даже не счел нужным поставить нас об этом в известность?!

Ему крупно повезло, что за детьми мы поехали с Галей, а к нам домой, куда я попросил Галю отпустить его с нами — с Игорем. Заговорил я с ним только после того, как мы остались наедине. Спокойно заговорил — как уже многое повидавший старший наставник с выкинувшим очередной фортель разгильдяем — пытаясь вновь объяснить ему, как тесно переплелись на земле наши судьбы и какое влияние оказывают на всех них любые наши поступки.

Этот неблагодарный эгоист послал меня подальше, грохнул дверью машины, на которой я, между прочим, каждый день прямо к дому все его семейство доставлял, и ушел.

Больше я с ним не разговаривал. В тот вечер мы с Татьяной высказались друг другу от души и пришли к неутешительному выводу, что делать уже нечего и остается только ждать неизбежного. Ей опять же пришлось хуже, чем мне — каждый последующий день она была вынуждена лицезреть эту нахальную рожу в офисе, не имея ни малейшей возможности — в Галином присутствии — врезать по ней.

Я же, признаюсь, начав работать в детском доме, очень скоро не на шутку увлекся беседами с детьми. Сначала я совершенно неожиданно для себя столкнулся с тем, что разговорить их оказалось совсем не так просто, как моих взрослых слушателей. Нет, многие из них охотно отвечали на мои вопросы, но ответы их напоминали те матрацы, которые с готовностью подстраиваются под форму тела лежащего на них человека — для максимального комфорта последнего. Они внимательно всматривались мне в лицо — отнюдь не любопытным, а скорее пристальным расчетливым взглядом — стараясь угадать, что именно я хочу от них услышать.

Мне практически сразу же пришлось забыть от безотказной до сих пор тактики наводящих вопросов и сосредоточиться на их неожиданности. Но, опять-таки в отличие от взрослых, никакой спонтанной откровенности от этих детей я не дождался. Стоило мне поинтересоваться не общим устройством жизни в их доме, а какой-то ее стороной, связанной лично с каждым из них, они тут же замыкались в себе, оставив на поверхности лишь одну табличку с каллиграфически выведенным на ней: «У меня все нормально».

Я, конечно, понимал, что жизнь у них была непростой, а до последнего времени так и вовсе тяжелой. Мир взрослых они изначально воспринимали как враждебную среду, бороться с которой на равных сил у них еще не хватает, поэтому защитная мимикрия сделалась их второй натурой. Им не приходилось рассчитывать на понимание и защиту близких, как детям, растущим в семьях, и только и оставалось, что прикидываться элементом пейзажа и стараться не привлекать внимания к тому, что скрывается под его внешним обликом.

Но если их неприятие коллективного образа взрослых я еще как-то мог понять — особенно, в свете действий предыдущего попечительского совета — то, что меня поставило в полный тупик, так это их прямо какая-то первобытная жестокость по отношению друг к другу. Единый, сплоченный фронт они показывали лишь учителям и воспитателям, а за ним шла не менее суровая, чем в джунглях, борьба за все то же выживание.

Вообще, устройство их социальной жизни ярко напомнило мне обычное человеческое общество — в миниатюре, в концентрированном виде и в исходном, примитивном проявлении. Подавляющее большинство этих детей объединялось в кланы, с готовностью предоставляя им на службу свои способности и таланты в обмен на защиту от чужого племени. Внутри каждого клана царила жесткая иерархия, учитывающая абсолютно все аспекты их жизни — возраст, физическую силу, крепость характера, даже внешнюю привлекательность и время присоединения к клану — и, одновременно, непрестанные попытки подняться в ней хоть на одну ступеньку.

Милосердие и снисходительность в этих их объединениях в цене не были, и даже дружба напоминала, скорее, боевую стойку спина к спине — для расширения угла отражения неприятельских атак.

Встречались среди них и редкие, как всегда среди людей, одиночки, которые меня лично интересовали больше всего. Но слишком активно проявлять к ним внимание я просто не решался — во-первых, их отказ от общения с кем бы то ни было был их единственной защитой от всех окружающих, а во-вторых, любой выходящий за рамки обычного распорядка дня контакт со взрослыми воспринимался остальными детьми предательством всего их рода и карался беспощадно.

Одним словом, задача завоевания их доверия с первого взгляда могла показаться неосуществимой. Что только подстегнуло мой энтузиазм — уже поработав со взрослыми и лишь заглянув в этот, представляющийся им умилительным детский мир, я был абсолютно уверен, что возможность хоть изредка высказываться откровенно нужна всем без исключения. И душам компании, и забитым отшельникам, и грозам отдельно взятой местности — каждая из этих ипостасей является не чем иным, как маской, от