Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

— Девочка дорогая, ты этого не поймешь.

— Прекрасно пойму, — возразила Тина. — Почему ты не можешь забыть ее, Мики?

— Кого забыть? О ком ты говоришь?

— О твоей маме.

— Забыть ее! — с горечью произнес Мики. — Разве забудешь после такого утра… и такого допроса. Если человека убьют, его и захочешь не забудешь.

— Я не о том, — сказала Тина. — Я о твоей настоящей маме.

— Что о ней думать? Я ее видел, когда мне было шесть лет.

— Но, Мики, ты о ней думаешь, все время думаешь.

— Я разве тебе говорил об этом?

— О таких вещах не надо говорить, Мики.

Мики повернулся и ласково поглядел на нее:

— Ты такая мягкая, спокойная, словно маленькая черная кошечка. Но, думаю, у тебя есть коготки и не стоит пытаться погладить тебя против шерсти. Милый котенок! Славный котенок! — Он погладил рукав ее пальто.

Тина, не шевелясь, с улыбкой посматривала на его руку. Мики сказал:

— Ты к ней неплохо относилась, правда, Тина? А мы, остальные, ее ненавидели.

— Вы неблагодарны, — сказала Тина. Она тряхнула головой и энергично продолжила: — Только подумай, сколько всего она всем нам дала. Дом, тепло, любовь и доброту, хорошее питание, игрушки для забав, людей, которые за нами ухаживали и нас оберегали…

— Да, да, — торопливо вторил ей Мики. — Плошка со сметаной, и по шерстке чтоб гладили. И пушистому котенку ничего больше не требуется?

— Я ей за все благодарна. В отличие от вас.

— Тебе не понять, Тина, но если кто-то благодарен, это не значит, что все должны быть благодарны. Хуже нет — чувствовать себя кому-то обязанным. Я не хотел, чтобы меня сюда привозили. И роскошь мне эта не нужна. Мне в моем доме милее.

— Его могли разбомбить, — заметила Тина. — Тебя бы убили.

— Ну и что? Пусть бы убили. Зато убили бы дома, а рядом была бы моя мать. Так вот, как видишь, мы вернулись к тому, с чего начали. Скверно чувствовать себя неприкаянным. Но ты, пушистый котенок, ценишь лишь материальные удобства.

— Верно, ты по-своему прав. Может, поэтому я и воспринимаю случившееся иначе. Нет у меня этой странной озлобленности, которая всех вас гложет, — а тебя, Мики, больше других. Мне легко быть благодарной, поскольку я не хотела оставаться собой. Не хотела быть там, где находилась. Мечтала убежать от себя самой, стать другой. И мама помогла этому осуществиться. Она сделала меня Христиной Эрджайл, у которой есть дом, привязанность, благополучие, уверенность. Я люблю маму, она дала мне все это.

— А как же твоя настоящая мама? Ты о ней не думаешь?

— А что думать? Я ее едва помню. Мне годика три было, когда я оказалась здесь. Помню, я очень ее боялась… до ужаса. Эти громкие препирательства с моряками, а она сама — теперь-то я это понимаю — большую часть времени была пьяна, — Тина говорила спокойно, без надрыва. — Нет, я не думаю о ней и не вспоминаю ее. Моей мамой была миссис Эрджайл. Тут мой дом.

— Тебе легко, Тина.

— А тебе почему трудно? Потому что самому этого хочется! Ты не миссис Эрджайл ненавидел, Мики, но свою собственную мать. Да, я знаю, о чем говорю. И если ты убил миссис Эрджайл, то ты это сделал только потому, что желал смерти собственной матери.

— Тина! Какую чушь ты несешь?

— И вот, — продолжала Тина спокойным голосом, — тебе больше некого ненавидеть. Чувствуешь себя одиноким, да? Надо уметь жить без ненависти, Мики. Это трудно, но необходимо.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Что означают слова, будто я мог убить миссис Эрджайл? Ты ведь наверняка знаешь, меня в этот день здесь и в помине не было. Я проверял машину одного клиента на Мур-роуд возле Минчин-Хилл.

— В самом деле? — спросила Тина.

Она поднялась и вышла на небольшую смотровую площадку, откуда открывался вид на реку. Мики последовал за ней.

— Что можно увидеть там, внизу? — поинтересовался он.

— Что это там, на пляже, за парочка? — ответила Тина вопросом на вопрос.

— Кажется, Хестер со своим доктором, — сказал Мики. — Но что ты имела в виду, Тина? Ради бога, не подходи близко к обрыву!

— А что… хочешь меня столкнуть? Тебе это удастся. Я ведь такая маленькая.

— Почему ты сказала, что я был здесь тем вечером? — спросил Мики хриплым голосом.

Тина, не ответив, повернулась и побрела вверх по тропе к дому.

— Тина!

Со спокойной отрешенностью она сказала:

— Мне тревожно, Мики. Я волнуюсь за Хестер и Дона Крейга.

— О них можешь не беспокоиться.

— Но я беспокоюсь. Боюсь, Хестер очень несчастлива.

— Мы не про них разговаривали.

— А я про них говорю. В этом все дело, Мики.

— Так ты уверена, Тина, что в тот вечер, когда убили маму, я здесь присутствовал?

Тина не ответила.

— Почему ты об этом тогда не сказала?

— Не было необходимости. В виновности Джако никто не сомневался.

— А теперь, когда мы знаем, что Джако невиновен?

Она молчала, медленно поднимаясь по тропинке к дому.

На пляже Хестер ковыряла песок носком туфли.

— Не понимаю, о чем это ты, — сказала она.

— Надо поговорить, — настаивал Дон Крейг.

— Зачем? Толкуй не толкуй, лучше не будет.

— По крайней мере, ты могла бы мне рассказать, что случилось сегодняшним утром.

— Ничего.

— Что значит… ничего? Разве не приходила полиция?

— О да, приходила.

— Значит, задавали вопросы?

— Да, задавали.

— Что за вопросы?

— Как всегда, все об одном и том же. Где мы были, что мы делали, когда последний раз видели маму живой? Нет, положительно, Дон, я не настроена снова об этом разговаривать. Все в прошлом.

— Нет, дорогая, не в прошлом. В том-то и дело.

— Не пойму, почему тебя это волнует? Ты ведь здесь ни при чем.

— Я хочу тебе помочь, дорогая. Не понимаешь?

— Бесконечные разговоры мне не помогут. Хочу все забыть. Помоги забыть, спасибо скажу.

— Хестер, милая, от уловок пользы не будет. Надо смотреть правде в глаза.

— Все утро только это и делала.

— Хестер, я люблю тебя. Ты же знаешь?

— Надеюсь.

— Что значит «надеюсь»?

— Продолжай, продолжай.

— Я хочу что-то сделать.

— Не понимаю что. Ты же не полицейский.

— Кто последним видел маму живой?

— Я, — ответила Хестер.

— Знаю. Это было незадолго до семи в тот вечер, когда я поехал в театр в Драймут, чтобы встретиться с тобой.

— Перед тем, как я поехала в Драймут… в театр.

— Но ведь и я, кажется, там был?

— Да, разумеется, ты там был.

— Тебе уже было ясно тогда, что я люблю тебя, Хестер?

— Нет, я даже не понимала