Соловей для черного принца - Екатерина Левина

У меня создалось впечатление, что Жаннин специально приложила усилия и поднялась на третий этаж, чтобы забрать меня отсюда. Видать, опять жаждала поделиться переживаниями. Взяв меня под руку, она дежурно поинтересовалась, что я собираюсь делать сегодня. А, узнав, что я хочу спуститься в подземелье, воскликнула:

— Одна?! Как это в твоем духе, Найтингейл!

— Если там нет скелетов и позабытых заключенных, то бояться нечего.

Она захихикала, как девчонка, тряхнув завитыми локонами.

— А вот я бы не решилась. Ни за что! Крысы, грязь, цепи и прочее, отчего мороз по коже. Хотя если спускаться туда с мужчиной, который сумеет защитить тебя в случае нападения…

— Какого нападения?

— Ну, мало ли что в этих подвалах! Попроси Дамьяна сходить с тобой. Полезное хоть сделает!

Я вздрогнула, представив, что вновь окажусь с ним наедине. Это не осталось незамеченным.

— Он делает много полезного! — запальчиво сказала я. — Одни теплицы чего стоят!

То, что я встала на защиту Дамьяна, послужило сигналом, и она заговорила:

— Его поведение беспокоит меня. Все-таки я мать! — она вздохнула, бросив из-под ресниц тоскливый взгляд. — Да, он молод, горяч и ищет развлечений…Но мне хотелось, чтобы он был более…постоянным. Он слишком несдержан! Из-за этого одни скандалы! Взять хотя бы мисс Падок! Она из Эмбер-Виладж. И подумать только — дочь тамошнего викария! Я, конечно, не знаю подробностей! Думаю, он приударил за ней, а дитя было совсем неискушенным. Должно быть, поверила всему, что он наплел. И слишком поздно поняла, какого рода отношения он искал. Но потом девица впала в меланхолию и…чуть не покончила с собой. Поговаривают, что она отравилась, приняв какое-то зелье, чтобы избавиться от плода!

Я ахнула. И этот человек говорил мне об искренних чувствах! Какая же я наивная! Во мне вспыхнула злость и досада на него. Досада на предательское желание верить ему. Жаннин же продолжала болтать по-приятельски, будто с закадычной подругой:

— Но ты — другая. Я уверена, он увлечется тобой. Увлечется серьезно! Вот увидишь, твою рассудительность он воспримет как вызов. Ты отличаешься от глупенькой мисс Падок…и от других девиц. Хотя он не откажется от охоты. Он любит разнообразие, и все его капканы расставлены одновременно… понимаешь, о чем я говорю?

Перед глазами возник Дамьян. Я вспомнила его безумные слова, его прикосновения… Еще бы я не отличаюсь! Не у всех девиц есть такое неоспоримое достоинство, как Китчестер! Замок он любил, как я полагала, любовью такой страстной, какой ни к чему и ни к кому не испытывал.

— Очень хорошо понимаю, — сказала я сдержанно. — Более того, вы не правы, заявив, что он увлечется мной…серьезно. В его сердце уже есть страстное увлечение, и сомневаюсь, что он захочет потеснить его.

Чего она добивается, рассказывая о гнусных победах Дамьяна? Того, что я возвышу его в своих глазах, узнав, что могу стать его "серьезным увлечением"? Или ревности, которая подтолкнет меня к нему?

Отделавшись от Жаннин, я спустилась к слугам и попросила масляную лампу. Идти со свечой в подземелье я не рискнула.

— За восточным крылом, между ним и флигелем, — объяснил мне граф, когда я спросила, где вход в него, — есть внутренний дворик. Пройдешь по нему к башне. В ней большущая дверь. Это и есть вход. Спустись по ступеням. Их там девяносто девять. Было сто! Но последняя ступень совсем истерлась. Как-никак семьсот лет Китчестеру! Только держись крепко, там скользко.

Дорогу я нашла легко. Во дворике, как и всюду, буйно разрослись розы, переплетаясь тонкими стеблями они опутывали стены и захватывали дорожки, преграждая путь. Узкие окна дома отражали плывшие по небу кучные облака. Вдруг я почувствовала, как спину обжог чей-то пристальный взгляд. Я оглянулась, подняла глаза и увидела, как в одном из окон второго этажа упала драпировка. Я постаралась не думать об этом, а представлять себе только подземелья.

Дверь и впрямь была огромной, высотой в два человеческих роста. И не запиралась, что меня чрезвычайно обрадовало. Приложив усилия, я открыла ее и с замирающим сердцем вгляделась в убегавшие вниз ступени. Справа на стене крепились веревочные перила, как в башнях в замке, чтобы держаться и не соскользнуть. Неторопливо я начала спускаться.

С каждым шагом становилось темнее, и в конце спуска мягкий свет лампы освещал всего лишь крохотный пяточек передо мной. Веяло холодом и сыростью. Я, шла, представляя, что я — пленница. Что должны были чувствовать те, кого вели вниз? Сто ступеней бесконечной дороги, огромное богатство, которым еще владеет человек — дневной свет, лившийся из двери и исчезавший на последней ступеньке. Безжалостный ровный перестук сердца и шагов, отсчитывавших ступени до конца жизни… Опять нелепые фантазии! Я натянуто рассмеялась, в попытке развеять сковавший меня озноб.

Оказалась я на площадке с арочным проходом. Плиты потолка низко нависали, а стены были неровные и кое-где выступали камни. За века все покрылось копотью и сажей от тысяч факелов. Над аркой висел полусгнивший щит, и можно только догадываться об изображенном когда-то на нем гербе. Прямо под щитом, подпирая его, скалилась высеченная из камня морда льва. В зубах лев держал каменный стебель, а вот сам цветок розы уже давно откололся.

Проход слева был завален до самого потолка камнями и грязью. А справа от меня чернела осевшая дверь, обитая железными лентами и широкими гвоздями. Я надавила на нее. С трудом, но она поддалась и, со скрежетом царапая пол, отворилась. Выставив вперед лампу, словно меч, я протиснулась в затхлое помещение. Неровный свет проникал через крохотные окошечки под самым потолком, прорезая комнату рассеянными лучами, в которых клубились вихри пыли. В носу защекотало, и, чтобы не расчихаться, я зажала нос двумя пальцами. Пыль, словно мухи, слетевшиеся к свету, облепила лампу плотным облаком.

Я не отходила от двери и увидела только то, что освещалось скупым светом около нее. Груду доспехов и оружие.

Здесь хранилась история! Но как грубо и безответственно! Возникло ощущение, будто в течение веков сюда сваливали пришедшие в негодность или еще целые, но ставшие ненужными доспехи. Вперемешку, покрытые ржавчиной и плесенью, лежали тонкие кольчуги с рваными дырами, рассеченные латные кирасы, шлемы разных форм, с покореженными забралами и вмятинами, поножи и наручни. У стен, прислоненные, поблескивали холодной сталью двуручные мечи, такие огромные, что рукояти могли бы достать мне до подбородка. Тут же стояли алебарды и копья, мечи меньших размеров, лежали в беспорядке кинжалы и шпаги с инкрустированными эфесами — все заржавевшее, но не утерявшее былой грозности. По всему полу, где падал свет, были разбросаны арбалетные болты. Невольно я наклонилась и подобрала несколько. На острых наконечниках алела ржа, но мне вдруг подумалось, что это вовсе не ржавый налет, а кровь тех, в чье тело впивались когда-то много веков назад эти смертоносные иглы.