ПСС, т.1 - Владимир Ленин

482 В. И. ЛЕНИН

эпоху» (189). Спрашивается, почему же в таком случае должны мы думать, что «сред­ства существования» были менее обильны у владимирского кустаря или прасола, жив­ших на болоте, чем у тамбовского серого земледельца со всем его «естественным пло­дородием земли»?

Затем г. Струве приводит данные об уменьшении крепостного населения перед ос­вобождением. Экономисты, мнение которых он сообщает, приписывают это явление «упадку благосостояния» (189). Автор заключает:

«Мы остановились на факте уменьшения числа крепостного населения перед осво­бождением, потому что он — по нашему мнению — бросает яркий свет на экономиче­ское положение России в ту эпоху. Значительная часть страны была... насыщена насе­лением при данных технико-экономических и социально-юридических условиях: по­следние были прямо неблагоприятны для сколько-нибудь быстрого размножения почти 40% всего населения» (189). При чем же тут «закон» Мальтуса о соответствии размно­жения со средствами существования, когда крепостнические общественные порядки направляли эти средства существования в руки кучки крупных землевладельцев, минуя массу населения, размножение которой подвергается изучению? Можно ли признать какую-нибудь цену за таким, например, соображением автора, что наименьший при­рост оказался или в малоплодородных губерниях со слабым развитием промышленно­сти, или в густо населенных чисто земледельческих губерниях? Г. Струве хочет видеть в этом проявление «некапиталистического перенаселения», которое должно было бы наступить и без товарного хозяйства, которое «соответствует натуральному хозяйству». Но с таким же, если не с большим правом можно было бы сказать, что это перенаселе­ние соответствует крепостному хозяйству, что медленный рост населения всего более зависел от того усиления эксплуатации крестьянского труда, которое произошло вслед­ствие роста товарного производства в помещичьих хозяйствах вследствие того, что они стали употреблять барщинный труд на производство

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ СОДЕРЖАНИЕ НАРОДНИЧЕСТВА 483

хлеба для продажи, а не на свои только потребности. Примеры автора говорят против него: они говорят о невозможности построить абстрактный закон народонаселения, по формуле о соответствии размножения со средствами существования, игнорируя исто­рически особые системы общественных отношений и стадии их развития.

Переходя к пореформенной эпохе, г. Струве говорит; «в истории населения после падения крепостного права мы видим ту же основную черту, что и до освобождения. Энергия размножения в общем стоит в прямой зависимости от земельного простора и земельного надела» (198). Это доказывается табличкой, группирующей крестьян по размеру надела и показывающей, что прирост населения тем больше, чем больше раз­мер надела. «Да оно и не может быть иначе при условии натурального, «самопотреби­тельского»... хозяйства, служащего прежде всего для непосредственного удовлетворе­ния нужд самого производителя» (199).

Действительно, если бы это было так, если бы наделы служили прежде всего для непосредственного удовлетворения нужд производителя, если бы они представляли единственный источник удовлетворения этих нужд, — тогда и только тогда можно бы­ло бы выводить из подобных данных общий закон размножения. Но мы знаем, что это не так. Наделы служат «прежде всего» для удовлетворения нужд помещиков и государ­ства: они отбираются от владельцев, если эти «нужды» не удовлетворяются в срок; они облагаются платежами, превышающими их доходность. Далее, это — не единственный ресурс крестьянина. Дефицит в хозяйстве, говорит автор, должен превентивно и ре­прессивно отражаться на населении. Отхожие промыслы, отвлекая взрослое мужское население, сверх того задерживают размножение (199). Но если дефицит надельного хозяйства покрыт арендой или промысловым заработком, то средства существования крестьянина могут оказаться вполне достаточными для «энергичного размножения». Бесспорно, что так благоприятно обстоятельства могут сложиться лишь для меньшин­ства

484 В. И. ЛЕНИН

крестьян, но — при отсутствии специального разбора производственных отношений внутри крестьянства — ниоткуда не видно, чтобы этот прирост шел равномерно, чтобы он не вызывался преимущественно благосостоянием меньшинства. Наконец, автор сам ставит условием доказательности своего положения — натуральное хозяйство, а после реформы, по его собственному признанию, широкой волной проникло в прежнюю жизнь товарное производство. Очевидно, что для установления общего закона раз­множения данные автора абсолютно недостаточны. Мало того — абстрактная «просто­та» этого закона, предполагающего, что средства производства в рассматриваемом об­ществе «служат прежде всего для непосредственного удовлетворения нужд самого производителя», дает совершенно неправильное, ничем не доказанное освещение в высшей степени сложным фактам. Например: после освобождения — говорит г. Струве — помещикам выгодно было сдавать крестьянам земли в аренду. «Таким образом, пи­щевая площадь, доступная крестьянству, т. е. его средства существования, увеличи­лась» (200). Это прямолинейное отнесение всей аренды на счет «пищевой площади» совершенно голословно и неверно. Автор сам указывает, что помещики брали себе львиную долю продукта, производимого на их земле (200), так что еще «опрос, не ухудшала ли такая аренда (за отработки, например) положения арендаторов, не возла­гала ли она на них обязательств, приводивших в конце концов к уменьшению пищевой площади. Далее, автор сам указывает, что аренда под силу лишь зажиточным (216) кре­стьянам, в руках которых она должна являться скорее средством расширения товарного хозяйства, чем укрепления «самопотребительского». Если бы даже было доказано, что в общем аренда улучшила положение «крестьянства», — то какое значение могло бы иметь это обстоятельство, когда, по словам самого автора, бедняки разорялись аренда­ми (216) — т. е. это улучшение для одних означало ухудшение для других? В крестьян­ской аренде, очевидно, переплетаются старые, крепостнические отношения и новые, капитали-

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ СОДЕРЖАНИЕ НАРОДНИЧЕСТВА 485

стические; абстрактное рассуждение автора, не принимающего во внимание ни тех, ни других, не только не помогает разобраться в этих отношениях, а напротив, запутывает дело.

Остается еще одно указание автора на данные, подтверждающие, якобы, его взгля­ды. Это именно ссылка на то, что «старое слово малоземелье есть только общежитей­ский термин для того явления, которое наука называет перенаселением» (186). Автор как бы опирается, таким образом, на всю нашу народническую литературу, которая бесспорно установила тот факт, что крестьянские наделы «недостаточны», которая ты­сячи раз «подкрепляла» свои пожелания о «расширении крестьянского землевладения» таким «простым» соображением: население увеличилось — наделы измельчали — ес­тественно, что крестьяне разоряются. Едва ли, однако, это избитое народническое рас­суждение о «малоземелье» имеет какое-нибудь научное значение, едва ли оно может годиться на что-нибудь иное, кроме как на «благонамеренные речи» в комиссии по во­просу о безболезненном шествовании отечества по правильному пути. В этом рассуж­дении за деревьями не видно леса, за внешними контурами явления не видно основного общественно-экономического фона картины. Принадлежность огромного земельного фонда представителям «стародворянского» уклада — с одной стороны, приобретение земли покупкой, с другой — вот тот основной фон, при котором всякое «расширение землевладения» останется жалким паллиативом. И народнические рассуждения о мало­земелье, и мальтусовы «законы» о соответствии размножения со средствами существо­вания грешат именно своей абстрактной «простотой», игнорирующей данные, конкрет­ные общественно-экономические отношения.

Этот обзор аргументов г. Струве приводит нас к тому выводу, что положение его, будто перенаселение

То есть это рассуждение совершенно непригодно для объяснения разорения крестьянства и перена­селения, хотя самый факт «недостаточности» стоит вне спора, равно как и обострение его вследствие роста населения. Требуется не констатировать факт, а объяснить, откуда он вышел.

486 В. И. ЛЕНИН

в земледельческой России объясняется несоответствием размножения со средствами существования, решительно ничем не доказано. Свои аргументы он заключает таким образом: «и вот — перед нами картина натурально-хозяйственного перенаселения, ос­ложненного товарно-хозяйственными моментами и другими важными чертами, унасле­дованными от социального строя крепостной эпохи» (200). Конечно, про всякий эконо­мический факт, происходящий в стране, которая переживает переход от «натурально­го» хозяйства к «товарному», можно сказать, что это — явление «натурально-хозяйственное, осложненное товарно-хозяйственными моментами». Можно и наоборот сказать: «товарно-хозяйственное явление, осложненное натурально-хозяйственными моментами» — но все это не в состоянии дать не только «картины», но даже и малей­шего представления о том, как именно создается перенаселение на почве данных обще­ственно-экономических отношений. Окончательный вывод автора против г. Н. —она и его теории капиталистического перенаселения в России гласит: «наши крестьяне про­изводят недостаточно пищи» (237).