Игры рядом - Юлия Остапенко

— Ну, что ж, раз Роланд здесь, мне не помешает его увидеть, — обреченно сказал я и вздрогнул, когда Йевелин вдруг тронула меня за ладонь. Просто прикоснулась — одними пальцами, и меня обожгло этим прикосновением. Я круто обернулся к ней, но ее лицо оставалось всё так же снисходительно-любезным.

«Йев, а каким было мое лицо, когда ты вошла в комнату сэра Робера и увидела меня?»

— Да, конечно, — сказала Линнетт. Почти равнодушно.

Мы шли по строящемуся лагерю, и никто не обращал на нас внимания. Ребята работали быстро и слаженно, побросав оружие в кучу посреди поляны. Человека к этой куче почему-то не приставили. Эх, Роланд, неужели жизнь тебя ничему не научила? Несколько раз на нас с Йевелин бросали заинтересованные взгляды, но на мне они дольше мгновения не задерживались, а на Йевелин мужчины посматривали так, как я сам смотрел на нее, увидев впервые. Я для них интереса не представлял. Я не знал их, а они не знали меня. Этот Серч оказался не из болтливых. А может, ему просто было велено молчать…

Командирскую палатку уже разбили — у самого края поляны, возле чащобы сходящихся деревьев. У входа сидел конопатый мальчишка лет четырнадцати, усердно чистящий тяжелый двуручник. Запредельный, Роланд завел себе оруженосца. Он пробыл с Саймеком слишком долго.

Мне не следовало входить, но я вошел. Йевелин осталась снаружи — мне не понадобилось просить ее об этом. Даже смотреть на нее не понадобилось.

Впрочем, вряд ли ее присутствие сделало бы хуже. Потому что хуже просто некуда.

Там был не только Роланд. Там были еще Юстас и Флейм. Они пили. Все втроем, сидя вокруг перевернутой бочки. Кажется, более негармоничной компании я в жизни не видел. Роланд не любил Юстаса, Юстас насмехался над Флейм, Флейм немножко презирала Роланда. А сейчас они сидели едва ли не голова к голове, будто заговорщики, и молча пили. Вряд ли эль.

Услышав шум, они одновременно, будто по команде, подняли головы. Все трое сжимали ручки кружек, а Юстас — еще и гриф своей лютни, кажется, больше инстинктивно. Я посмотрел на них — на каждого поочередно. Они были пьяны. Не знаю, когда они успели надраться, что делали здесь, почему не разбивали лагерь вместе со всеми — и почему Линнетт ничего мне не сказала.

Может быть, потому, что это здесь успело стать чем-то привычным?

— Ух ты, — сказала Флейм. — Смотрите, кто пришел.

Роланд и Юстас смотрели. Молча. Первый с какой-то глухой, отрешенной злобой, второй — со слабым удивлением. Только и всего.

Флейм никак не смотрела — она просто была пьяна. Очень пьяна.

— Однако шустро же ты пере… пе-ре-дви-га-аешь-ся, лю… бимый! — еле выговорила она и вдруг стала подниматься. Юстас шикнул на нее, но Флейм только отмахнулась и вцепилась в край бочки. Чуть постояла, пошатываясь, подняла голову, глупо улыбнулась. — Смотрите-ка… уже не стою… ха… А я тут только три дня. Да, три… три? Роланд… три, прав… да? А ты уже… гляди… смотался к своей шалаве… и уже здесь… ко мне… вернулся ко мне?

— Флейм, сядь, — попросил Юстас. Он цедил слова, и я видел, что он даже вполовину не так пьян, как она. Он протянул к ней руку, но она тут же вырвалась и, снова покачнувшись, зло выкрикнула:

— Лапы убери, скотина! Всем вам тут только и надо… что меня трахнуть! Знаю вас! — она развернулась ко мне: ее лицо пылало, а глаза были невыносимо большими и темными, хотя она никак не могла сфокусировать на мне взгляд. — Только Эван не хочет меня трахнуть. Да, Эван? Нет, ну что такое… я хочу, чтобы он меня трахнул… а меня готовы трахнуть все… кроме него! — она врезала кулаком по бочке, кружка подпрыгнула и завалилась набок, остатки вина выплеснулись Флейм на колени. Она отступила, перевернув ящик, на котором сидела, и двинулась ко мне, слепо и упрямо, будто живой мертвец. Черные пряди облепили ее лицо. Смотреть на нее было почти страшно. Я подумал, что не знаю, что сделаю, если она дотронется до меня.

— Флейм! — Юстас вскочил, схватил ее сзади за плечи. Она попыталась вырваться, осыпая его бранью, но с пьяной Флейм не мог справиться даже Юстас.

— Пусти! Кретин! Всё равно тебе не дам! Хоть сдохни, а не дам! Я только Эвану дам! Эван!.. Ну… ну иди сюда… я так тебя… Пусти, твою мать!!

Я молча отступил в сторону, Юстас выволок ее из палатки. Только когда ткань за ними опустилась, я вдруг понял, что они оба наверняка видели Йевелин. А она видела их.

— Сука! — закричала Флейм снаружи. Послышался недолгий шум борьбы, и больше она не кричала.

Я подошел к бочке, за которой, запустив пальцы во взъерошенную шевелюру, сидел Роланд, и без приглашения сел на ящик. Ноги меня почти не держали.

— Что вы пили-то тут? — после долгого молчания спросил я.

Роланд оторвал одну руку от головы, взял кувшин, плеснул в пустую кружку Юстаса, стоявшую напротив меня, потом долил себе. Мы молча выпили. Это оказалось отвратное красное вино, от которого меня почти сразу затошнило. Сколько они выпили, я уточнять не стал.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Роланд, не поднимая головы.

Я ждал этого вопроса. Ответа на него у меня не было, но я его ждал.

— Я домой приехал, — очень тихо ответил я, хотя знал, что это неправда. Давно уже неправда.

Роланд шумно и жадно отпил из кружки, утер губы тыльной стороной ладони, по-прежнему не глядя на меня.

— Слушай, — сказал он. — Если бы ты был командиром отряда, и к тебе пришел человек, который чуть не на твоих глазах увел группу людей своего союзника… а потом, проникнувшись доверием другого своего союзника, освободил Шерваля… и вместе с ним перебил половину гарнизона… ты бы что с таким человеком сделал?

Проклятье. Проклятье, проклятье, всё ведь было совсем не так! Конечно, для Роланда это было именно так, но…. люди Саймека сами пошли за мной, а Шерваль… Роланд, ты ведь не дышал запахом Урсона? Он не прижимал тебя к зубцу стены и не лапал тебя своими гадкими маленькими руками. Твою мать. Как тебе это объяснить?!

Это нельзя было объяснить, потому что правдой все это было только для меня. А для Роланда правда то, что он только что сказал. И возразить на это нечего.

— Я ни на что не претендую, — сказал я и понял, как глупо это звучит, еще до того, как Роланд поднял голову и посмотрел мне в глаза. Со всё тем же отрешенным, бессильным гневом.

— А на что ты, мать твою, мог бы претендовать, а? — его глос зазвенел — никогда раньше я не слышал в нем таких нот… — Ты шлялся хрен знает где полтора года, а когда вернулся, от тебя одни проблемы! С кем бы ты ни столкнулся. Проклятье, Эван, ты бы уж определился, чего хочешь. Мог вернуться тогда, сразу, когда люди Рича с тобой пошли — да я и сам бы, может, потом пришел, Жнец знает… Но что же ты сбежал-то опять?!