Игры рядом - Юлия Остапенко

— Ты будешь гордиться… этим… очень скоро.

«НЕТ!»

Он гладит ее застывшие в мраморе волосы, целует ее вечно пустые глаза, а она кричит, кричит, кричит. «Что же ты делаешь, нет!» «Да?»

Она всего лишь мраморная статуя на собственной могиле, и ничто нельзя изменить, если он верит лишь в то, во что хочет.

— Какова цель приезда благородного сэра в добрый город Билберг?

«Быть долго и мучительно убитым бандой извращенцев», — подумал я, а вслух сказал, холодно и пренебрежительно, как пристало благородному сэру в разговоре с караулом у городских ворот:

— Частный визит.

Грузный стражник с масляными глазами, выполнявший обязанности старшего по караулу, кивнул писарю, тут же усердно заскрипевшему пером по пергаменту. Въездной досмотр в Билберге был, пожалуй, самым мягким из всех на моей памяти. Может, не последнюю роль тут сыграло то, что я в кои-то веки выглядел как приличный человек. К тому же был верхом и держался с надменностью, не позволявшей допустить, что этого коня я украл — по крайней мере, высказать подозрения мне в глаза. Более того — я обнаглел настолько, что даже не прятал арбалет. Меня о нем не спросили. Похоже, накануне Дня Жнеца в добрый город едва ли не толпами съезжались подозрительные благородные сэры, которых было велено пропускать без придирок. С одной стороны, опасная доверчивость. С другой — таким образом город обеспечивал себе безопасность от участия в междоусобицах. Потому что никто не станет отсекать кормящую его руку… А извращенцы, находившие особый шик в ежегодных оргиях, наверняка обретались по обе сторны от линии фронта в этой войне — да и в любой другой.

Отчасти чтобы заранее прояснить главный вопрос, отчасти не удержавшись от желания морально уничтожить привратника, я спросил, сохраняя всё тот же налет убийственной любезности:

— Милейший, соблаговолите поведать, как проехать к Черничному Замку.

Эффект получился ожидаемый, хотя привратник выказал меньше эмоций, чем я думал, — его масляные глазки сузились, а зрачки расширились, но улыбка не сползла с рыхлого лица.

— Езжайте прямо до Ратуши, благородный сэр, а оттуда вверх по улице Звонарей. Там и увидите.

Получив дозволение на въезд, я пересек границу города, в который приехал отдать свои долги. Это в самом деле был добрый город — по крайней мере, с виду. Чистые улицы, опрятные домики, почти все деревянные, кое-где — из красного кирпича, под веселенькой расписной черепицей. Много цветов, детей и смеющихся женщин. Прохожие улыбаются, кланяются, приветствуя друг друга. Городок небольшой — они наверняка все здесь соседи. В воздухе запах имбиря и свежесобранной пшеницы. Площадь у Ратуши — маленькая, строгой квадратной формы, с огромными песочными часами в самом центре. Песок уже почти весь вытек: в нижней части капсулы, превышающей рост человека не меньше чем в два раза, скопилась огромная желтая гора. Я вспомнил оазис снежников и на миг почти почувствовал этот песок у себя на зубах.

Я остановил прохожего вопросом, что отмеряют эти часы, и тот охотно ответил:

— Год отмеряют, милорд. Их тут поставили лет этак пятьсот тому назад, аккурат на День Жнеца. Вот как весь песок пересыпется, стало быть, год уже и минул. Люди-то тут дней не считают. Живут как живется. Раньше праздновали, а теперь просто знают, что ночь длиннее дня.

Я кивнул, глядя на эти часы. День Жнеца, совпадающий с осенним равноденствием, в старые времена, когда люди еще чтили Троих так, как положено чтить богов, был одним из величайших праздников в году. Богатые, бедные, знатные и смерды, горожане и крестьяне, все собирались вместе, забывая о сословиях, разводили костры, пели песни на забытых языках и предавались греху прямо на улицах, задабривая бога смерти. Считалось, что жизнь, которая зачинается в эту ночь, благословлена Жнецом — а что может быть более надежной защитой, чем милость и покровительство самого страшного врага? Говорили, что люди, родившиеся через девять месяцев после осеннего равноденствия, живут ровно столько, сколько сами хотят — такой у них, дескать, со Жнецом уговор. Правда, об особых долгожителях свидетельств не осталось. Наверное, рано или поздно они просто понимали, что устали.

Но теперь о Жнеце поминают редко, небрежно, а задабривать его никому не приходит в голову — сколько веревочке не виться, всё равно конец будет. Любопытно — великородные господа, чтящие одного из Троих в подземельях Черничного Замка, получают в награду благословение для своих детей?

У Ратуши я свернул направо и поехал по извилистой, круто забирающей вверх улочке, где, кроме меня, больше не было ни одного всадника, только раз навстречу проехала телега, возница которой прижал свою повозку к обочине, чтобы дать проехать благородному сэру. Сделал он это, конечно, улыбаясь.

Выехав на перекресток, я увидел Черничный Замок.

Правда, замком его можно было назвать разве что от избытка уважения — это был просто большой дом, трехэтажный, из двух симметричных ярусов, щедро обсаженный ярко-зеленой растительностью. Похожий на особняк Паулины и ее мужа в Мелодии, только чуть пошире в фасаде. Он стоял в черте города, на небольшой возвышенности, огороженный высокой, но не слишком внушительной резной решеткой, увитой мелкими белыми розами. Уже в пятидесяти ярдах от него тянулись дома — тоже богатые, хотя и гораздо менее внушительные. Их хозяева, должно быть, слышат крики людей, которые спускаются в подземелья накануне Дня Жнеца. А может, и нет.

Кстати говоря, подземелий в таких домах, насколько мне известно, не бывает. Разве что их вырывают и оснащают специально.

Во дворе Черничного Замка никого не было видно, но у ворот стояла карета. Я тронул бока коня пятками, но он вдруг заупрямился, фыркая и загребая копытами землю.

— Идем, идем, — тихо проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще. — Тебе там ничего не сделают. Мне вот сделают, но ты же не я, верно?

Но он не шел: только хрипел, пуская пену и мотая мордой. В конце концов, мне пришлось спешиться и тянуть его за собой. Тогда он, сдавшись, поплелся, повесив голову и тихо всхрапывая на ходу.

Карета была пуста. Рядом с ней стоял немолодой мужчина в кожаном переднике, подрезавший розы на ограде. Увидев меня, он выпрямился и тут же низко поклонился:

— Что угодно вашей милости?

Я снова посмотрел на дом. Окна, не закрытые ставнями, ярко блестели в мягком солнечном свете. Как странно: в этом доме находится ад, но ничто, абсолютно ничто не может натолкнуть на эту мысль того, кто снаружи. Так, наверное, и должно быть. Так всегда бывает: ад там, где ты его совсем не ожидаешь найти.