Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Все чаще у витрин, где вывешивались листовки-сообщения с театра войны, можно было услышать угрюмое:

— Начальнички, черт их...

Главного, на голову которого следовало зазывать черта, уже не было. Бомбы падали на дома Севастополя, могилы тысяч про­стых счастий. Бомбы — весь март и май! — взрывали поверхность бухты, могилу флота. Но даже отзвук их не долетел до собора в далеком северном городе, где лежал в могиле труп человека с гре­надерским ростом и разумом обозника.

Горгона закрыла наконец глаза.

...Учитель Гедимин после траурного богослужения собрал гим­назистов в большой холодной ауле и долгое время молчал, гладя свои бакенбарды. Из разреза фалд форменного сюртука, как бе­лый заячий хвост, торчал носовой платок, который он посчитал нужным вытащить заранее, еще перед началом речи.

— Плакать будет сейчас... Свидригайло, — как всегда, слишком громко сказал невнимательный Грима.

Ближайшие ряды грянули смехом. И это было хорошо, так как заглушало смысл слов Гримы. Гедимина называли Свидригайлой за едкость и мелкое склочничество. Не слишком ли много чести ему было в его настоящей фамилии. Кое-кто поговаривал, что и Свидригайлы ему слишком много: крамольный князь имел хоть собственное мнение и не боялся сражаться за него, а этот был верноподданнейшим из верноподданных и вечно гордился тем, что он «истинно русский и всех этих поляков, хохлов-нерях, лягушатни­ков, колбасников, жидов и других инородцев терпеть не может».

— Опять Грима?! — угрожающе спросил Гедимин.

И тогда, понимая, что в такой момент гнев этой сволочи может стоить Всеславу тройки по поведению, Петрок Ясюкевич возвысил свой благозвучный, будто музыкальная шкатулка заиграла, голос:

— Извините, господин учитель. Это я.

— В чем дело? — Бледно-голубые глаза Гедимина испытующе смотрели в невинные, искренние глаза Петрока.

Глаза Ясюкевича не умели лгать. Как бы он ни проказничал, они были простыми и честными, эти глаза. Такому мальчику могла бы поверить и пустить его в дом даже самая богатая из костель­ных девственниц.

— Ну, — немного мягче потребовал ответа Гедимин.

— Я случайно наступил ему на мозоль, — промямлил Ясюкевич.

— Что он сказал?

— Плакаць будзеш зараз... Нядбайла, — преданно и просто молвил Ясюкевич.

— Л-ладно, — смягчился Гедимин. — Ваше счастье, Грима.

Подумал.

— А за то, что употребляете мужицкий говор, — будете иметь хлопоты, Ясюкевич. Пятьсот раз перепишете это по-французски, русски и немецки.

— По сто шестьдесят шесть и две трети раза на каждом язы­ке, — прикинув, прошептал Матей Бискупович. — Как с двумя третями быть, а?

— Спасибо, Петрок, — на этот раз шепотом промолвил Грима. — Дешево отделался.

Сашка Волгин, тезка Алеся, подморгнул Гриме.

— Ничего. Выручим.

Сашка отличался среди всех феноменальной способностью под. делывать руку каждого человека так, что тот и сам не отличил бы.

— Гимназисты знаменитой нашей гимназии, — тихим и тро­гательным голосом, почти дрожащим от волнения, начал Гедимин. — Большое горе постигло нашу страну. В бозе почил наш император, наш полководец, государь русской земли, Николай Павлович, человек великой духовной силы, благодетель всего на­шего народа, зиждитель светлого храма нашего будущего и, пока что, самая светлая личность нашей истории после Петра Великого.

— «Пока что», — буркнул Грима.

— Лиса, — с ненавистью глядя на Гедимина светлыми глаза­ми, произнес Сашка. — При каждом случае такое говори — не ошибешься.

Голос Гедимина сорвался:

— Русский народ в печали и тоске.

— Сашка, — шепнул Алесь, — ты в печали или, может, в то­ске, а?!

— В большой, — всхлипнул Сашка. — Прямо рыдаю. Хороший был человек. Христианин. Долги за Пушкина пообещал уплатить, если тот на смертном одре исповедается и святые дары примет... Уплатил...

Гедимин смотрел куда-то вверх глазами, в которых просто тре­петали сердечное умиление и печаль.

— Он скорбит безмерно... наш... русский... народ...

— Чтоб ты пропал! — тихо произнес Сашка. — С таким про­звищем, с мордой такой — на тебе! — «наш... русский... народ».

Грима толкнул его под ребро.

— Тс-с, посадят в карцер — кто тогда поможет?

Алесь тихо смеялся. Он знал, что это Волгин был зачинщиком истории с родословной Гедимина. Собрались несколько парней и составили шутливое «древо достоинства» учителя, где как минимум семь предков были все кто угодно, только не русские, а отец — по­ляк. Потом Сашка написал письмо почерком Гедимина. А в письме было покаяние в том, что вот до настоящего времени он, Гедимин, только внешне придерживался православного обряда, а сам считал его ересью и схизмой и не желает больше губить свою бессмерт­ную душу. Тем более что его, Гедимина, отец был поляком и всю жизнь сражался с неправедным делом митрополита литовского Иосифа Семашко, который зловредно и коварно уничтожал унию. И что он, Гедимин, в этом достойный сын своего отца и просит считать его в дальнейшем римским католиком, тем более что в его, Гедимина, дворянском гербе есть крест. А всем известно: если в гербе есть крест — это означает, что предок был нехристем.

Письмо с родословной направили виленскому попечителю и стали ждать, что из этого будет.

Попечитель поверил. Ему показалось, что Гедимин сошел с ума. Он вызвал «римского католика и наследника нехристей» к себе, и там, за плотно затвореной дверью, состоялся бурный разговор с выяснением отношений и объяснениями, вначале только Гедимина, а потом взаимными. Гедимина чуть не хватил удар.

Зачинщиков искали, но не нашли.

...Учитель тем временем добрался до последних минут “христианина». Голос дрожал, руки, вздетые на уровень лица, ладонями к нему, тряслись, словно вот-вот могли упасть на глаза, чтобы никто не видел слез, да только чудовищное усилие воли держало их.

— Он руководил как настоящий властелин, он жил как человек, он любил супругу, как христианин... А отходил у предкам, — Гедимин совершил растерянный жест руками, — как будто бы coвместил в своем последнем слове все свои качества. Я не побоюсь даже сказать иппостаси. Слушайте эти слова... На смертном одре он сказал сыну и наследнику своему: «Служи России, сын мой! Я хотел взять на свои плечи все трудности, чтобы оставить тебе великую державу, спокойную, благоустроенную, счастливую. Но высшая воля полагала иначе».

Гедимин положил руку на горло.

— Он лежал на своем простом одре, укрытый солдатским плащем... Вы знаете, он всегда спал, как простой воин. Он всю жизнь не укрывался ничем другим. И этот плащ войдет в историю на­равне — нет, выше! — с треуголкой Наполеона, с его серым