Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Пан Даниил далеко отставил руку с письмом и начал читать.

— У него хороший ровный почерк, — отметил он. — Он порой не из «осмотрительных и аккуратных»?

Глаза его, видимо, увидели слова «двуглавая курица», и он улыбнулся.

— Извини, сам вижу, что это не совсем то. Ну, а что, если где-то в Бобруйске сидит почтмейстер Шпикин?

Красный Алесь пожал плечами.

— Печать, — объяснил он.

— «Печать», — передразнил дед. — Печать можно снять горя­чей бритвой, а потом посадить на место.

Дочитал до конца.

— Из небогатых, — сказал дед.

— Я говорил вам это, дедушка.

— Вы и в дальнейшем намерены пользоваться услугами госу­дарственной почты для передачи друг другу свежих сравнений и искренних излияний чувств, похожих на эти?

— Мы иначе не можем говорить. Мы далеко друг от друга.

— Зачем ты предложил прочесть мне это?

— Я хотел еще раз показать вам, какой... какой он.

— Если ты хотел показать мне, как он умен, то ты не мог бы достигнуть своей цели лучшим образом. Я в восторге от его ум­ственного уровня и... гм... осторожности.

Он протянул руку за цигаркой.

— Я на седьмом небе от его благородного восхищения родиной. Mais il faut aussi quelque inteligence1.

Дед, ни слова больше не говоря, пускал пахучий дым и писал цигаркою в воздухе какие-то дымные иероглифы, которые рас­плывались раньше, нежели кто-нибудь мог бы их прочесть. Он делал это долго, очень долго.

Мысли деда прочесть было труднее, чем эти серые живые зна­ки в воздухе. Кондратий появился в двери неожиданно.

— Что? — спросил Вежа, — никого больше не было?

— Я был ближе всех, — ответил Кондратий.

Алесь сообразил, что все это время Вежа держал ногу на звон­ке под столом.

— Слушай, молочный брат, — обратился Вежа, — я знаю, ты сам ощутил, что нечто случилось в доме. Возможно, хотел узнать, что привез Логвин.

— Очень надо, — буркнул Кондратий.

— Но ты все-таки не мальчик, чтобы идти на каждый звонок. Ты — брат и досмотрщик лесов. Твоя жена — вторая хозяйка в доме после Евфросиньи.

— Хватит уж, — огрызнулся Кондратий. — Никто не запретит моей жене помыть пол, если она захочет. Пани такая!

Дед осекся.

— Что надо пану брату Даниле?

— Тройку для паныча,— бросил дед. — Сейчас.

Кондратий ушел. Некоторое время царило молчание.

— Дедушка, — тихо произнес Алесь, — я вам этого никогда не забуду.

— Не стоит благодарности, — ответил дед. — Я эготист, ты ведь знаешь. Я хочу, чтобы у государственной почты было хоть на два письменных доказательства меньше. Мне не хотелось бы, чтобы тебя с твоим Кастусем за ерунду сослали куда-нибудь за Орскую линию. Как этого твоего хохла.

— Я понимаю...

Вежа вздохнул.

— Сегодня которое?

— Девятое.

— Одни сутки. Если поспешишь, можешь встретить.

— Тогда лучше верхом.

Дед помолчал.

— Так что хватай его на «яме» и тащи сюда. Передай: не при­едет — тебе будет больно, а я за тебя обижусь. Интересно посмо­треть, что это за птица, с которой делиться приходится.

***

С удил коня падало уже мыло, когда Алесь, миновав аллею, ведшую к белым строениям и слепящим маковкам Кутеинского монастыря, вырвался наконец на край высокого плато и увидел крутой спуск дороги, синюю ленту неширокого тут Днепра, а за ней городок, уютно примостившийся между Днепром и неболь­шой речушкой.

Конь, оседая на зад, спускался к наплывному мосту, который неуклюже лежал на воде.

Алесю не было времени рассматривать все. На станции ждал и вот-вот мог уехать Кастусь.

Конь загрохотал подковами по настилу. Воз с сеном попался как раз на середине — и вода залила бабки коню. Конь потянулся к воде. Алесь поднял удилами его голову.

Справа торчали из воды мощные, полуразрушенные арки ка­менного моста, когда-то, видимо, такого широкого, что три воза с сеном могли проехать рядом и еще осталось бы место двум всад­никам.

Это были развалины «моста на крови», на котором когда-то решали свои богословские вопросы заднепровские монахи с их сторонниками и горожане из католиков, возглавляемые школяра­ми из иезуитского коллегиума.

А поскольку на долгие диспуты ни у кого не хватало ни времени, ни ума, то убеждали друг друга в справедливости «своего» Христа способом, в котором было мало толерантности и еще меньше гуманизма. Не последними доводами в этом споре было заушение, разных степеней силы удары Библией или ковчежцем по голове, пинки.

К числу неопровержимых доказательств, которые свидетельствовали неправоту оппонента и с которыми уже не было возмож­ности бороться, принадлежали удар безменом по голове и сбрасывание с высоты в воду. И так продолжалось двести лет, неизвестно в чью пользу.

Свои своих.

Поднявшись на другой берег, Алесь вновь погнал коня. Про­мелькнули с левой стороны замчище, Николаевская церковь и два костела. Поодаль легко возносились в небо две колокольни Покрово-Гуменной церкви.

По Замковой улице вырвался на Петербургскую, высекая под­ковами искры из каменных плит.

Около одноэтажного каменного здания ямской станции стояла запыленная — хоть ты пальцем на ней пиши — почтовая карета, и люди стояли на ступеньках, а кучер с почтальоном привязывали уже веревками сундуки и саквояжи.

Он осадил коня и спрыгнул с него, бросив поводья.

Какие-то не те люди. Старый чиновник с котомочкой... Жен­щина в чепце, видимо, его жена... Семинарист... Два шляхтича из средних.

— Скажите, дилижанс по смоленской линии отправился уже?

В тот же миг, когда спросил это у семинариста, с радостью уви­дел, что не опоздал.

Кастусь сидел у стены, на скамейке. Сидел, положив подборо­док на изгиб руки, и смотрел своими синими глазами, как впрягают лошадей. Смотрел угрюмо и с очевидным унынием.

Это был тот и не тот Кастусь. Волосы по-прежнему падали на­зад, показывая высокий и чистый лоб, но были длиннее. Еле за­метно пробивались усы, и у парня рот казался, от тусклой тени над ним, еще более властным.

Одет он был в сюртучок, в бежевые нанковые панталоны и за­пыленные полусапожки. На красивой мускулистой шее стягивал воротник белой сорочки широкий красный галстук.

Кастусь занимался тем, что водил ладонью по деревянным ба­лясинам крыльца. Алесь знал зачем: ладонь руки, если вот так поводить минуту, становится приятно-шершавой, как аксамит, и словно чужой. Вот и действительно... прижал ладонь к щеке. Загорскому стало немного смешно.

Калиновский поднял голову и длинным недоуменным взором, словно не узнавая, обвел темного от загара юношу.

— А я вот