Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

где они родились: Волхово болото, на девяностоверстовой глади которого горят болотные огни, а по берегам находят остатки кораблей, да окаменевшие бревна бес­конечных дорог, засосанных на трехсаженную глубину, Припять и седоусый Неман и богатые приднепровские города.

Они видели безграничные паводки, иногда несущие на своей воде деревянные часовни, осенние леса, пылающие, как сретен­ская свеча, и чистые родники, в которых плавают лубяные ковши.

И обидно становилось за опустошение, забытые могилы и за­битых людей, за угнетение, за свист шпицрутенов на Лукишках, за надоедливые полосатые шлагбаумы, запирающие все дороги и, казалось, даже путь к счастью.

Они не знали еще, что слава человечества не в прошлом и что сражаться надо не за прошлое, но их порыв был честным и чистым.

Пятьдесят третий год опять принес неурожай. Плохими были озимые, плохими были и яровые, так как во время жатвы лили дожди и прорастала в поле несжатая рожь.

Наследники славных людей голодали и ели хлеб, похожий на торф. Более-менее чистый хлеб давали только совсем маленьким детям. Царь не мог не знать этого — все слышали о донесении генерал-губернатора Могилевского, витебского и смоленского Иг­натьева. Тот писал о страшных вещах, о нищенстве одних и не­сомненной роскоши других, об утонченности дворцов, которые принадлежали бюрократам.

Царь знал это, но не хотел ничем помочь земле, жители кото­рой дошли до последней степени нищеты и унижения.

И парни поняли, что это не отец, а отчим. Отчима можно нена­видеть, и они теперь ненавидели его всей силой ненависти, какую только могли вместить их детские души.

Алесь сделал и первый вывод из этой ненависти, когда они с Мстиславом ехали домой на рождественские каникулы в прислан­ном Вежей возке.

Снежное поле курилось. Белые змеи ползли по сугробам к ки­битке и пересекали следы полозьев. Призрачно качались в зеле­новатом свете луны черные полыни возле дорог. Кучер пел что-то себе под нос, тихо-тихо.

Юношам было немного холодновато, и они плотнее зажима­лись под медвежью попону. Неясный свет луны падал в окошко

— Знаешь, Мстислав, — промолвил внезапно Алесь, — сердце не выдерживает, когда смотришь на все, что вокруг. Так жаль этих бедных людей, эту сироту-землю.

— Сказал еще. Кому не жаль. А что делать?

— Остается одно, — продолжал Алесь глухо.

— Что?

— Оружие.

Мстислав шевельнулся под попоной.

— Умная голова думала целых две минуты. Кто ее возьмет? Ты? Я? Грима?.. Пять гимназистов. Ты ведь знаешь: и у нас, и в шестом, и в седьмом классе больше не нашлось ни одного.

— Может, и есть, да молчат.

— Так будут молчать и тогда.

— Вощила начал с тремя друзьями, — пояснил Алесь. — А по­том вокруг них стало войско.

— Ну и закончил, как начал.

— Но ведь четыре года тряс государство.

— Тогда народ был смел.

— А теперь? Теперь ему еще хуже. Лучше смерть, нежели такая жизнь. Все понимают... И это адское, оскорбительное рабство!..

Мстислав смотрел через окошко, вьюга ползла и ползла на сле­ды полозьев.

— Нет, — произнес он наконец. — Ты знаешь, я не трус. Но сколько нас? Мы только начали понимать себя. Даже если мы най­дем еще сотню-вторую людей, это закончится потерями и гоне­ниями. Наша маленькая мысль просто не выдержит, угаснет, мы погибнем, а с нами первые ростки. И это будет большой вред для Беларуси. Остановится возрождение. И тогда нам конец. Навсегда.

Дети серьезно говорили о восстании и об оружии, и это было бы даже смешно, если бы не их расширенные глаза, лихорадоч­ный румянец щек и прерывистые голоса.

— Нет, — повторил Мстислав. — Мы потеряем все, приобре­тенное с таким трудом.

— Ты меня не понял, — утверждал Алесь, — я не говорю о бунте сепаратистов, я говорю о бунте недовольных, кто бы они ни были. Поляки... русские... литовцы... люди Инфлянтов.

Тем более, — сказал Мстислав. — Остальным что?! У них много останется, если расстреляют даже тысячи. А у нас не оста­нется ничего, даже если расстреляют сто человек. Мы маленький огонек, который едва начал гореть.

— Найдутся еще.

— Через сто лет? — иронически спросил Мстислав. — Это ты важно придумал.

— Пускай, — упрямо говорил Алесь. — А оружие брать все равно придется. К тому времени найдем людей... Пойми, надо... В рабстве гибнет дух.

Возок ехал теперь совсем по чистому полю, оставляя за собой одинокий извилистый след. И все ползли, ползли на этот след бе­лые змеи.

Дед был все тем же. Встретил обоих с легкой иронией и плохо скрытой нежностью в старческих глазах. За ужином говорили о не­значительном: о заячьей охоте, о том, что Кроер еще раз повторил свой похороны, на этот раз куда более виртуозно, и опять многие попали в его западню; о том, что в Москве сгорел Большой театр.

— Это он от стыда, — заметил Вежа. — Ведь каждый день пели «Жизнь за царя».

А после ужина Мстислав, видимо, решил немного испытать ста­рика на радикализм.

— Достал бы ты, Алесь, то, что у тебя в кармане, да прочел пану Даниле.

Алесь побледнел. В кармане у него лежал список «Поэм на малороссийском говоре». Поэмы назывались «Кавказ» и «Сон». Фамилии автора на нем не было, но ее шепотом передавали друг другу: Шев-чен-ко.

Алесь посмотрел на друга с таким укором, что тот замялся. Но дед сделал вид, что ничего не понимает.

— Ну-ка давай, — потребовал он.

И тогда Алесь с мужеством отчаяния начал читать. Дед слушал сурово, а когда внук закончил, долго молчал.

— Остерегайтесь, хлопцы, — попросил он наконец звонким от волнения голосом. — Я не буду запрещать: вижу, чего вы там на­хватались, знаю, что поздно, вы не послушаете. Но остерегайтесь. Уважением вашим ко мне прошу. Мне будет... обидно, если с вами что-нибудь случится.

Помолчал еще.

— Дай сюда.

Старческие руки взяли тетрадь и ощупали обложку и бумагу.

— Восемь лет назад, — произнес он. — Остерегайтесь, хлопцы. Это страшно! Был и на этой земле такой поэт. Конечно, неизмери­мо слабее, но такой... За все проступки — одно наказание. Только поэту — пострашнее. Всем по семь, а коренному — восемь... Тоже в солдатах гибнет.

Парни, угнетенные страшной силой этого «остерегайтесь», молчали, будто впервые самим сердцем ощутили опасность. И тогда старик, жалея их, вдруг грустно улыбнулся.

— A propos de2 стихов... Я бы этого хохла не в Сибирь, а мини­стром просвещения вместо дурака Уварова сделал. Ничего,