Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу… - Людмила Владимировна Вебер

одеяло… И заснуть… Или наоборот – выпить настоящего кофе! Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить аромат молотых зерен… Не, не получается… Слишком бьет по мозгам эта резкая вонь из смеси табака и сортира… Кстати, о сортире. Надо бы туда сходить перед поездкой в автозаке! Достаю из сумки рулончик бумаги и иду к туалетному отсеку. Сюда все это время кто-нибудь да заходит. По тюремной выучке – безо всякого стеснения. Разве что с крайней брезгливостью. Ведь тут-то и есть самая настоящая грязища. И зайти-выйти отсюда, не запачкавшись – та еще задача! Я отрываю кусочек бумаги и через него осторожненько берусь за ручку дверцы. За перегородкой стоит унитаз, в лучших сизошных традициях вмонтированный в покрытый коричневыми плитками постамент, и крошечная цинковая раковина. Раковина сразу же переходит в унитазный подиум. Пола нет! И тесно настолько, что будь я размера XXL – я бы попросту сюда не влезла. Все до жути грязное, занавозенное, заваленное бычками, загаженными бумажками, прокладками, залитое то ли водой, то ли мочой. И я какое-то время размышляю – куда же мне наступить, чтобы не очень сильно вляпаться…

Наконец из коридора далекий дежуркин голос начинает выкрикивать фамилии. Ну все! Прибыли судовые КАМАЗы! Начинается суета. Те, кого называют, спешно подхватывают свои сумки и выбегают из камеры. Остальные тоже собираются, застегиваются, подтягиваются ближе к выходу. Кто-то мчится в туалет. Напоследок.

Услышав «Вебер!», я выхожу из камеры. В коридоре, рядом с предбанником, над столом стоит дежурка. Я подхожу к ней. На столе – лежит стопка серых картонных папок «Дело». Верхняя папка открыта.

– Так… Вебер… Людмила Владимировна?..

– Да…

– Бери паек.

Ах да, паек! На полу у стола стоит огромная картонная коробка, а в ней – ровными рядами вложены уже знакомые мне коробочки «Рациона питания». Я сто раз видела их пустыми, но то, что там внутри, сама еще не пробовала. Вытаскиваю одну и шагаю в предбанник. Здесь поджидают два камазовских сотрудника в зимнем форменном обмундировании. У одного в руках что-то вроде небольшого блокнота в руках. Только вместо чистых листов – разлинованные. Он задает вопросы и заполняет один из этих «путевых листов»:

– Фамилия, имя, отчество?

– Вебер Людмила Владимировна…

– Какой суд?

– Басманный…

– Что везешь с собой?

– Вы о чем?

– Какие продукты?

– Э… Вода, шоколад, орехи… Йогурт… Вот паек еще – показываю серую коробку.

– Лекарства есть?

– Нет.

– Проходи!

Я выхожу на улицу. Уже совсем светло. И хотя на дворе конец марта – стоит настоящий мороз! Рядом топчутся те, кто вышел до меня. Курят. Я спускаюсь с крыльца, отхожу подальше и оглядываюсь. Весь этот подвальный этаж нашего корпуса и уличное пространство у входа словно бы утоплены в длинном бетонном тоннеле. То есть центральная сизошная площадь находится прямо над нашими головами. А мы тут – внизу. У двери к стене прислонены несколько деревянных ящиков, заботливо прикрытых газетами. Замена лавочек? По одну сторону от входа – штук десять зеленых мусорных контейнеров, а по другую – гигантский завал из железного тюремного барахла: тумбочки, шконки, лавки, решетки. Все ржавое, покореженное. То тут, то там шныряют кошки…

Я глубоко вдыхаю морозный воздух. И на крошечную секундочку чувствую что-то вроде проблеска радости. Пусть здесь жутко несет помойкой, и место это – настоящая свалочная клоака. Но после вонючей конвойки – это просто Альпы!

Выходят наши конвоиры, говорят: «Проходим!» Быстрыми широкими шагами устремляются вперед. Нас, судовых, человек двадцать пять. Мы мелко семеним за ними, едва успеваем. Поднимаемся по тоннелю наверх. Вдоль тоннеля – череда припаркованных сине-белых КАМАЗов с надписью «Полиция» У одного из них останавливаемся.

Один конвоир залезает вовнутрь, и с грохотом откидывает железную лестницу. Женщины выстраиваются в очередь и начинают по ней взбираться. Вернее, карабкаться – лестница очень уж крутая. Влезаю и я. Основное место внутри занимают два длинных прямоугольных отсека, они отгорожены от тамбура решетчатыми дверями. Сейчас обе эти двери распахнуты, и нужно пройти в один из отсеков. На выбор. Но я мнусь – ведь там все будут курить! Спрашиваю: «А можно мне в “стакан”?» Оба «стакана» – одноместные крошечные отсеки, похожие на те, в которых меня уже возили – стоят запертые.

– В «стакан»? А чего так? Садись со всеми! – недовольно хмурится конвоир. Ему, видимо, не охота возиться со «стаканом», с открыванием-закрыванием лишних дверей.

– Меня укачивает! – вспоминаю я советы опытных путешественниц. И этот аргумент срабатывает.

– Ладно, встань сюда. Жди.

Я встаю рядом с ним и жду. Когда в автозак поднимается последняя женщина, конвоир запирает оба отсека, открывает «стакан». Ох. Настоящий гроб! И я лезу в него добровольно! Но лучше уж сюда, чем в клубы табачного дыма. Я втискиваюсь на узенькую скамеечку. «Стакан» закрывается. Нет, это не гроб. Это настоящая морозильная камера! От стен, от скамейки, отовсюду исходит леденящий холод! Я же вроде подготовилась и оделась как можно теплее! Но это ничуть не спасает. И я промерзаю насквозь за считанные секунды.

В машине запускается мотор, трогаемся с места. И воздух мгновенно заполняют выхлопные газы. Специфические такие, от солярки. Какая же это гадость, какая вонь! Что ж, холод – это еще не самое тут плохое. Добавилась газовая атака. Теперь я в газовой камере!

…Я не понимаю, как долго мы едем. По ощущениям – бесконечно. Когда тебя физически пытают, время растягивается. Здесь примерно то же самое. Когда КАМАЗ приходит в движение, то выхлопы слегка рассеиваются, а когда начинает елозить на одном месте – видимо, на светофорах, в пробках – то и дышать становится нечем. Но в движении все хотя бы прогрелось, так что холод перестал быть таким доставучим.

Наконец, мы останавливаемся. Мотор глушится. В тишине слышу, как болтают и смеются девчонки в отсеках. В тамбуре возится конвоир.

– Командир, куда приехали? – раздается женский голос.

– Не знаю… – бурчит он в ответ.

И он ведь не врет. По правилам, сотрудник, запертый с нами внутри КАМАЗа, тоже оказывается в совершенной изоляции. Зачастую он действительно не знает, куда в данный момент подъехала машина, и не может отсюда даже выйти, так как внутри на двери нет ручки, а замок открывается только снаружи!

Но вот дверь со скрежетом открывается. К нам врывается свежий воздух. Я встаю со скамейки, чтобы продышаться через отверстие глазка. Прямо передо мной – распахнутая дверь, кусок улицы, белеет снег.

– Преображенский суд! – кричит голос с улицы.

– Кто в Преображенский? – спрашивает конвоир, гремя ключами.

В одном из отсеков раздается голос:

– Я…

– И все? Ты одна?

– Нет, я тоже! – отзывается другая.

Конвоир откидывает железную лестницу и отпирает отсек. И к нам поднимается новый человек