Княгиня грез. История голливудской актрисы, взошедшей на трон - Роберт Лейси

Писательница и княгиня решили продолжить сотрудничество и написать книгу о цветах — как оказалось, это была их общая страсть. Грейс приезжала в гости к Гвен в ее увитый розами деревенский дом шестнадцатого века в графстве Оксфордшир, а Гвен, в свою очередь, зачастила к ней в Рок-Ажель. Она останавливалась в Монте-Карло, в отеле «Эрмитаж», однако каждое утро за ней присылали машину, чтобы отвести ее в горы, в дом, где она любила проводить долгие часы, сидя в гостиной со стеклянным потолком, заваленной старыми телефонными справочниками, под которыми Грейс любила засушивать собранные ею полевые цветы.

Гвен Робинс бросилось в глаза, какой по-крестьянски неухоженной выглядела Грейс в утренние часы — без тени косметики, в старой одежде, лишь повязав голову шарфом. «В ней вообще было невозможно узнать красавицу, — вспоминает Робинс. — Грейс не страдала тщеславием, она не из тех, что постоянно озабочены своей внешностью. С другой стороны, я бы не сказала, что она обладала каким-то исключительным вкусом и умела хорошо одеваться. Подчас Грейс выглядела просто старомодно. Однако ближе к вечеру в ее внешности происходили перемены к лучшему, с каждым часом она словно расцветала и к восьми вечера, немного подкрасившись (я называла это косметикой без косметики) и сделав прическу, становилась красавицей. Она накладывала на лицо лишь чуточку пудры и легкие тени на веки. Этого было достаточно. У нее была замечательная кожа, красивые глаза, высокие скулы, все еще хорошо очерченные; несмотря на то, что лицо ее стало полнее, выглядела Грейс потрясающе. В том и состояла ее работа — переключиться от обыденности на что-нибудь удивительное, и она прекрасно знала, как это сделать».

Работая вместе над книгой, обе женщины вели долгие разговоры о жизни. Грейс было уже за сорок, и у нее уже возникли проблемы со внешностью и весом. Гвен Робинс отметила для себя, как много времени Грейс проводит в Париже одна, без мужа, и, конечно же, усомнилась, действительно ли тому причиной официальное объяснение — мол-де, княгиня присматривает за Каролиной, пока та учится в университете.

— Знаешь, — призналась Грейс однажды утром, когда они прогуливались по розовому саду. — Мне почему-то очень грустно в замужестве.

Великолепный фасад дал трещину. Княгиня Грейс, которой многие восхищались и которой многие завидовали, чье лицо украшало тысячи журнальных обложек, неожиданно оказалась одинокой женщиной средних лет, у которой возникли нелады с мужем.

— Я ему совершенно безразлична, — сказала Грейс. — Ему абсолютно все равно, что я думаю, чем дышу.

Гвен Робинс не знала, что на это сказать. Находясь в гостях на ажельской ферме, она не раз сталкиваюсь с Ренье, и ей даже нравилось его немного злое чувство юмора. А когда Грейс объявила во всем доме «сухой закон», Ренье и Гвен украдкой от нее наливали себе по глоточку водки. В лучшем своем настроении Ренье становился душой компании.

Если же его мучила хандра или (что особенно часто случалось, когда ему перевалило за шестьдесят) приступы гнева, князь Монако становился тем человеком, за которого вряд ли кому-нибудь захотелось бы выйти замуж. В народе часто перешептывались, что у Ренье имелись любовницы. Князь однажды пригласил Дэвида Свегорта в Париж совершить чисто мужскую вылазку, хвастаясь при этом, что ему известно, где раздобыть женщин, способных, как он выразился, «оборвать со стен обои». Свегорт отклонил это предложение.

Однако, даже если Ренье изыскивал возможность изменять супруге, свои похождения он, как правило, не афишировал. У Грейс не было никаких оснований жаловаться подругам на этот счет. Проблема ее почти двадцатилетнего замужества заключалась в другом: супруг уделял львиную долю своей энергии не ей, а бетонному чуду на берегу моря. К интересам и увлечениям супруги он относился с явной прохладцей.

По мере того как дети становились старше, Грейс проводила все больше времени, собирая полевые цветы на французских холмах над Монако. Она засушивала их, а затем, наклеив на картон, помещала в рамку. Кое-кто из друзей предложил, чтобы она устроила выставку своих работ, и галерея «Друан» в Париже нашла эту идею привлекательной.

Ренье ради столь редкого случая совершил путешествие на север и присутствовал на открытии. Успех был потрясающим. Грейс удалось продать почти все до одной из своих цветочных композиций, а затем княжеская чета и приглашенные лица отбыли на обед в ресторан. Сидя за столом, на котором стоял букет цветов, Ренье сорвал несколько лепестков и прижал их к донышку тарелки. «Продано! — воскликнул он, с нескрываемой насмешкой демонстрируя свою импровизированную композицию. — Три тысячи франков!»

Все рассмеялись, однако кое-кому из гостей показалось, что Грейс усилием воли заставила себя улыбнуться. Ведь она-то прекрасно понимала, что, лишенные ее княжеского имени, эти коллажи не потянули бы и на сотню франков, не говоря уже о выставке в парижской галерее. Однако со стороны Ренье было довольно жестоко напоминать ей об этом. Перед открытием выставки Грейс сильно перенервничала, и поэтому, когда на ее творениях запестрели красные ярлычки с надписью «Продано», Грейс заметно наполнилась гордостью. Ее подруги похвалили отдельные композиции за удачное сочетание элементов, специалисты отметили ее техническое мастерство, и вот после того, как ее «я» пережило столько приятных моментов, собственный супруг не оставил от ее успеха камня на камне.

С каждым годом эта черта в Ренье проявлялась все с большей отчетливостью. Когда-то он гордился достижениями своей супруги, однако впоследствии, казалось, душу ему растравили ревность к славе жены, к ее умению располагать к себе людей, чего ему было просто не дано. Ведь Монако — это он. Она — заморский товар. Этот синдром повторился десятилетие спустя в брачном союзе принца и принцессы Уэльских. Ренье у всех на виду принижал Грейс. И хотя она неизменно стремилась поддержать его, он то и дело отпускал ехидные шуточки насчет ее пристрастия угождать другим и «слащавой улыбки». Его неизменные насмешки в адрес всех ее начинаний, были не чем иным, как выражением его презрительного отношения ко всему тому, что интересовало жену. Преодолев лень и самолюбование, которыми грешил именно князь, их супружество вскоре приняло форму какого-то уму непостижимого соперничества, причем штаб-квартиры обеих сторон располагались, соответственно, в Монако и Париже.

Ухудшение их отношений отрицательно сказалось на Грейс именно в то время, когда ей и без того было нелегко. «Она могла жить, только подпитываемая восхищением! — говорит сегодня Гвен Робинс. — Это было для нее чем-то вроде горючего. Она привыкла к нему в Голливуде, а затем получала с избытком от всего мира. Что касается посторонних людей, то они одаривали ее любовью и восхищением сильнее, чем когда-либо. Но это несло в себе и печаль, так как Грейс не хватало любви именно там, где ей больше всего хотелось, — у себя в семье».