"Фантастика 2023-127" Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Острогин Макс

Алексей Александрович дернулся, попытался встать, лицо его сделалось свекольным, и, коротко захрипев, он повалился на бок, цепляя пальцами-сосисками скатерть с приборами.

– Пригласите доктора, пусть поможет дядюшке справиться с волнением, – бесстрастным голосом произнес император, возвращаясь на свое место.

– Сколько адмиралов ты еще собираешься довести до удара и посадить за решетку, Никки? – бросил в спину ему фальцетом великий князь Сергей Александрович.

– Ровно столько, сколько будет необходимо для приведения флота в боеготовное состояние, – огрызнулся племянник. – В России сотня носителей орлов на плечах против семидесяти в Великобритании. При этом количество кораблей, способных прямо завтра выйти в море, не наберется даже на одну эскадру. Вот и приведем для начала количество адмиралов в соответствие с количеством боеспособных кораблей. Вы не против? – ядовито переспросил он, оборачиваясь к князю.

Августейшее собрание безмолвствовало, краем глаза поглядывая на хрипящего генерал-адмирала и с ужасом взирая на монарха, в глазах которого плескался адов огонь. С лицом Мефистофеля, зачитывающего приказ лемурам, император достал из папки увесистую пачку бумаги и аккуратно положил ее на стол, прижав ладонью.

– Это дарственные. От имени каждого из вас в них описано, что конкретно вы лично жертвуете на дело возрождения России. Назовем эти добровольные пожертвования взносами в фонд Минина и Пожарского. Все собранные средства пойдут на школы и больницы, заводы и фабрики, дороги и корабли, чтобы построить все в кратчайшие сроки. Можете считать это платой за попытку дворцового переворота, а также, – император уперся глазами в Александра Михайловича, – за непротивление злу, какими бы христианскими ценностями оно ни оправдывалось. Подписавшие могут быть свободны… Пока… Не подписавших в фойе ждет конвой. А вот теперь у меня все…

Вечерняя газета «Время» в этот день опубликовала редакционную статью под заголовком, выполненным аршинными буквами, – «Тайна»: «После буйных ликований по поводу завоеванной свободы, после длительных словоизвержений относительно того, ”как же распорядиться этой свободой”, мы вступаем в новый период, странный, непонятный и грозный. Этот последний период нашей общественно-государственной жизни не проходит под светлою сенью знамени свободы. Наоборот, мы все чувствуем, что он уже заштемпелеван отвратительным клеймом самого глубокого средневековья. К нам применяют методы насильничества равно бесконтрольно и на верхах, и снизу.

Наверху развиваются тенденции… сказал бы ”макиавеллизма”, если бы не составил вполне определенное мнение о наших руководителях. Ведь Макиавелли как-никак был величайший государственный ум. Какие-то облака загадочной тайны постепенно начинают окутывать верхи нашего Олимпа. Нам, свободным гражданам, как и в былые времена, настоятельно рекомендуют оставаться за закрытой дверью, за которой вершатся государственные дела.

К трем завоеванным принципам – свободе, равенству и братству – прибавили четвертый – тайну. Не всякие тайны хороши. Есть такие, от которых ”Боже упаси”. Инстинктивно мы чувствуем, что тайны, которые от нас тщательно хоронят, совсем не светлые, радостные тайны.

И тревога общественная, может быть и недостаточно обоснованная, растет и ширится, подрывает веру в возможность лучшего будущего родины, окончательно развенчивает недавних любимцев и любимчиков. Эта снова вошедшая в моду ”государственная тайна” разгадывается темной, непросвещенной массой с излишней, но, разумеется, пагубной простотой. Начинают скрывать, значит, творится что-то неладное. Надо, братцы, своим умом начать жить. Надеяться-то, видно, не на кого! И начинают решать вопросы по-своему, особенно, когда им эти антигосударственные решения еще нашептываются частью невежественными, а частью явно злонамеренными людьми.

Результаты налицо – мы видим, к каким ужасным потрясениям всех устоев общественности привела нас ”самодеятельность” недисциплинированных масс. Но вновь изобретенная ”тайна” не менее давит, глушит инициативу и более культурных слоев населения. Теперь бы и работать, теперь бы и строить новую широкую гражданственность, но руки опускаются, нет уверенности в завтрашнем дне.

”Государственная тайна”, как мрачная туча, закрыла от нас только что блеснувшее солнце свободы, стала новым средостением между нами, гражданами, и нашими руководителями. Не надо даже прислушиваться к самым невероятным темным слухам и легендам, которыми полна сейчас Русь, достаточно ограничиться перечисленными немногими фактами, чтобы сказать с горькой уверенностью: ”Да, мы вошли в полосу тайны. И эта тайна не сулит ничего доброго…”»

Иностранный легион

Солнце клонилось к закату. По аллее Центрального парка Нью-Йорка медленно брели двое. Порывы ветра с океана гнали по дорожкам желтые листья, окурки и обрывки бумаг. Ей было зябко, она пыталась сохранить тепло и куталась в тонкий плащ. Он шел с намотанным вокруг шеи шарфом и держал руки в карманах старенького пальто.

– Как же так, Джон? Дядюшка Дональд обещал найти тебе место еще в сентябре. Зима на исходе, а дело не сделано, – печально произнесла Она и вытерла лицо платком. По щеке ее медленно скатилась слеза.

Он поднял воротник, потуже запахнул пальто и ответил:

– Я жду второй год, но не теряю надежды. Как только займу свое место, ты не будешь ни в чем нуждаться. А сейчас ты видишь, – он вывернул пустые карманы и посмотрел на свой прохудившийся ботинок.

Всю их жизнь перечеркнула забастовка на Хоумстедском металлургическом заводе, где Джон работал сменным мастером и числился одним из лучших специалистов предприятия. Но когда администрация объявила о снижении зарплаты, терпеть не стал, первым бросил перчатки на стол и высказал в глаза управляющему, что он думает о нем и всех остальных «зажравшихся крысах» из заводоуправления. В забастовке тогда приняли участие около 8000 человек. Уволили, влепив «черную метку», только самых шумных. Джон был в их числе. И вот с тех пор, несмотря на безупречную репутацию сталевара, он перебивался временными работами, игнорируемый даже родной ассоциацией работников железоделательной и сталелитейной промышленности.

– Я уверен, нам поможет Джозеф, – произнес Он твердым голосом.

Джозеф, пронырливый малый, был одним из лучших агентов, подвизающихся на бирже труда, и вчера он, после долгих безрезультатных поисков, предложил трехлетний контракт в далекой и непонятной России.

– О, Джон. Твои слова – да Богу в уши, – сквозь слезы улыбнулась Она.

– О, Свет Мой, наши мечты сбудутся, – с воодушевлением ответил Он.

Собеседники вышли из парка и остановились у ворот.

У входа старый китаец продавал сувениры и амулеты.

– Может быть, стоит прямо сейчас взять у него несколько уроков языка?

– Джон, ты уверен, что в России говорят на китайском?

– А что, между ними есть какая-то разница? – удивился Джон.

Караван Доброфлота уходил из Сан-Франциско в конце февраля. Выброшенные волной кризиса на обочину американской жизни, невписавшиеся в жесткий рынок Нового Света, но легкие на подъем, колонисты спешили попытать счастье на новом месте. Шахтеры, сталевары, механики, строители, энергетики, стоя на пирсе, знакомились, обменивались слухами и новостями и завороженно наблюдали, как непрерывным потоком на погрузку шло и исчезало в трюмах заводское и горное оборудование, станки, бухты с кабелем, даже рельсы и строительные фермы. Казалось, колонисты забирают с собой все, что необходимо для строительства с нуля целого промышленного города, а может, и не одного. Масштабы происходящего завораживали и пугали одновременно. «Это ж в какую пустыню нас собираются отправить?» – шептались между собой рабочие. Однако в приглашении русского царя фигурировали цифры и условия, от которых грешно было отказываться: подъемные, суточные, фиксированное жалованье на время строительства завода, акции совладельца – после его запуска. Смущало, правда, невиданное ранее обязательное условие – обучить для самостоятельной работы не менее трех аборигенов. Не в первый раз подмастерьев гонять – справимся! А если есть деньги, в чем, собственно, разница, какие прерии осваивать?