Уснуть и только - Дина Лампитт

– А теперь, Джейкоб, – продолжал Джон, – я хочу, чтобы вы открыли мне правду. Вы меня поняли?

Странным ровным голосом тот ответил:

– Да.

– Мисс Тревор солгала, чтобы спасти вас? Это вы ограбили сквайра Бейкера?

– Да.

– А почему она солгала?

– Она сказала, что была как бы вынуждена помочь мне. Она сама не понимает, как это произошло.

Джон Лэнгхем помолчал, чувствуя себя немного виноватым. Впервые он использовал свое искусство, чтобы выудить информацию самого интимного свойства. Но ученый в нем не смог устоять перед искушением продолжить эксперимент. Отбросив угрызения совести, Джон продолжал:

– Джейкоб, я хочу, чтобы вы вернулись в то время, когда вам было четырнадцать лет. Вы помните, что было тогда? Расскажите мне, где вы.

Хихикнув, Чаллис ответил.

– В Лондоне, среди веселого сброда. Они учат меня воровать. Хорошее времечко, конечно, если удается раздобыть вдоволь еды.

Джон уселся напротив разбойника и в очередной раз подивился тому преображению, которое всегда происходило с лицами его пациентов во время подобных путешествий в прошлое. Тяжелое гранитное лицо вдруг превратилось в физиономию испорченно го мальчишки.

– А теперь, Чаллис, вернитесь в то время, когда вам было пять лет. Где вы теперь?

Грабитель начал тереть кулаками глаза.

– Я живу в Норфолке со своей матерью. Я стащил со стола несколько кексов, она очень рассердилась и нашлепала меня.

– Значит, вы уже знаете, что воровать – нехорошо?

Это было так спокойно сказано, что Джейкоб лишь кивнул в ответ.

– Я плохой мальчик, – сказал он.

Лэнгхем решил отправить его еще дальше в прошлое, ему было интересно, примет ли в этом случае Чаллис, как это уже было с двумя его взрослыми пациентами, позу плода во чреве матери.

– Я хочу, чтобы вы отправились в прошлое до момента вашего рождения. Я хочу, чтобы вы вспомнили, что с вами было тогда.

Суровое лицо исказилось, и на секунду Джон вдруг ощутил по отношению к сидящему перед ним человеку отцовские чувства, как будто тот был не просто его пациентом, а кем-то гораздо более родным и близким.

– Продолжайте, Джейкоб, – настаивал Лэнгхем. – Вспомните, что с вами было тогда.

Несколько секунд Чаллис оставался неподвижным, а затем вдруг издал захлебывающийся горловой звук, похожий на предсмертный крик.

У Лэнгхема кровь застыла в жилах, когда он увидел, как у его подопечного задергались ноги, и все тело забилось в страшных конвульсиях. Язык начал вываливаться изо рта Чаллиса, и он потянулся рука ми к шее, как будто стараясь сорвать что-то, мешающее ему дышать.

– О, Господи! – вскричал хирург. – Джейкоб, успокойтесь! Перестаньте!

Но тот, казалось, не слышал доктора, его тело продолжало дергаться и извиваться. Затем оно неестественно выгнулось, и Лэнгхем с ужасом услышал, как с уст Чаллиса слетело еле слышное восклицание, показавшееся хирургу похожим на имя: «… ен… жа… мин». Затем тело Джейкоба обмякло, и он больше не шевелился.

Доктор метнулся к нему и приложил ухо к груди Чаллиса. Тишина.

– О-о, Боже мой, Боже мой, – простонал Джон, стараясь не потерять контроль над собой.

Собрав остатки самообладания, он произнес повелительным, но в то же время спокойным тоном:

– Джейкоб, это воспоминание окончено. Я хочу, чтобы вы вернулись в настоящее время и опять стали собой. Вы – Джейкоб Чаллис, вам около тридцати лет. Вы хорошо себя чувствуете, вы вполне здоровы и сейчас проснетесь. Вы слышите меня, Джейкоб?

Чаллис молчал, и Джон поймал себя на том, что потихоньку взывает:

– Господи, не дай этому человеку умереть. Если эти эксперименты могут убивать, я должен…

Но в этот момент из груди Чаллиса вырвался вздох и лицо его, до этого бывшее абсолютно бескровным, начало постепенно приобретать естественный цвет. Наклонившись, Джон расслышал спокойное, ровное биение сердца своего пациента.

– Благодарю тебя, Господи, – с чувством произнес Лэнгхем и уже обычным голосом продолжал: – Джейкоб, я буду считать от десяти до одного. Усталость будет постепенно покидать вас, и когда я скажу «один», вы проснетесь, ощущая себя свежим и здоровым. Вы не будете помнить о том, что произошло. Вы меня понимаете?

Ответа не последовало, но Джон заметил, что веки разбойника задрожали, и не успел доктор закончить счет, как глаза Джейкоба Чаллиса раскрылись и он удивленно уставился на Лэнгхема.

– Кажется, я ненадолго задремал, – виновато произнес он.

– Да-да, – поспешил успокоить его Лэнгхем. – Травяные настои, которыми я вас потчевал, обладают и снотворным действием.

– Странно. – Чаллис встал. – Прошу прощения, доктор. А теперь скажите, пожалуйста, сколько я вам должен?

– Одну гинею. И впредь, пожалуйста, избегайте подобных неприятностей.

Джейкоб улыбнулся.

– Я – беспокойный пациент, мистер Лэнгхем. Очень часто неприятности сами ищут и находят меня. Но я благодарю вас за лечение и за добрый совет.

Джон протянул руку, удивляясь, почему же этот человек так ему нравится, даже учитывая то, что он только что узнал. Еще долго после того, как Чаллис ушел, хирург сидел в тишине, глядя в окно и размышляя о том, чему был сегодня свидетелем и что могла означать эта страшная картина смерти от удушения.

Когда начало смеркаться, Джон, наконец, встал, подошел к столу и написал короткое письмо. Затем он позвонил слуге и, когда тот явился, приказал:

– Побыстрее отвезите это письмо во дворец и вручите мисс Бейкер. Скажите ей, что дело срочное, если можно, пусть сразу же ответит.

Слуга вышел, Джон налил себе стакан вина, снова опустился в кресло у окна и сидел, потихоньку потягивая вино, пока совсем не стемнело.

Как всегда случалось в тех случаях, когда он нуждался в утешении, Николас Грей взял в руки лютню. Аккорды рождались сами собой, складываясь в красивую грустную песню. Николас склонился над инструментом, не подозревая о том, как под воздействием музыки сразу преобразилось его лицо.

Его отец как-то пошутил, что Николас родился с лютней в руках, потому что он начал играть, как только подрос настолько, что мог перебирать струны. Одно время мальчик начал брать уроки, но его учитель сразу заявил, что у ребенка врожденный дар и он больше ничему не может его научить. К сожалению, необходимость содержать мать и младших братьев и сестер, лишившихся средств к существованию после ранней смерти отца, заставили Николаса раз и навсегда отказаться от мысли посвятить себя музыке. Вместо этого он поступил в таможенную службу и скоро дослужился до офицерского чина.