Дневники 1930-1931 - Михаил Пришвин

Вот еще рассказ.

— Почему ты печален, Хали, что, здоровы ли твои овцы, коровы, лошади?

— Здоровы коровы и овцы, и лошади, — ответил Хали.

— Руки-ноги? Жена здорова ли?

— Вот жена, — печально ответил Хали, — она здорова, а никто не хочет ее любить, значит, она нехорошая, и я печален.

Много интересного рассказывали о якутах, например, что у якутов особенную роль имеет обоняние, мать, например, ребенка своего не целует, а больше нюхает, и также любящие пары не целуются, а нюхаются.

Говорили об особенной болезни якутов «меряки». Эта болезнь состоит в подражании резким движениям. Так старуха-мерячка, когда посетивший ее русский махнул рукой, сама махнула. Тот еще нарочно махнул, и она дальше — больше, он пустился плясать, и старуха вприсядку плясала буквально до упаду, до смерти. Едва не умерла.

Иохер — так называется якутский танец: в середине хоровода один якут поет, а другие, взявшись за руки, делают однообразное па ногами, поднимают пыль. Через пыль видны только белые зубы. И тоже так долго, почти до упаду, во всяком случае, до экстаза.

Рассказчик у якутов в особенном почете, всю ночь рассказывает о богатырях, и всю ночь люди, часто усталые, и не спят, и стараются за ним всячески ухаживать.

Сковородино — Бочкарево.

После чистого восхода явился туман, и, казалось, он должен сегодня нас спасти от жары. Нет! К полудню поезд раскалился, и стало невыносимо. Однообразная редкая выбранная тайга, слабый рельеф и речки не радуют сегодня, как вчера, воды сегодня встречается мало, как будто текущий где-то невидимо огромный Амур все забрал себе. Спасаясь от жары, я долго стоял у окна на сквозняке, с жарким ветром вдыхал в себя сильный запах скипидара, несущийся откуда-то из настоящей девственной тайги. Сегодня признаков человеческой жизни еще меньше заметно в этой пустыне, а в неприкосновенной траве всюду громадные цветы, интересней всех из них были ирисы тёмно-, почти черно-лилового цвета. Я бы сказал, однако, что на всем огромном пространстве в несколько тысяч километров господствует розовый цветок Иван-чай. На телеграфной проволоке, однако, сидели птички мне совсем не известные, очень маленькие. Итак, если всмотришься в мелочи, то, конечно, уже все не так, как у нас: вороны черные, часто видны орлы. Впрочем, поезд идет так скоро, что редко удается заметить особенное. Больше всего меня обрадовала одна речка и через нее веревочка, потяни за нее, и переедешь на другую сторону, а как представишь себя на той стороне идущим по непомятой траве в тайгу за сохатым или козой — хорошо! К вечеру мы пересекли огромную реку Зею.

17 Июля. Мы недалеко от Хабаровска. За ночь переменился на земле тот привычный узор, который на зубцах и рубчиках земного ковра так сросся с нами, что мы не замечаем его, не говорим о нем до тех пор, пока нас не посадят в тюрьму или от чего-нибудь он сам не переменится. Особенно удивили меня какие-то невиданные папоротники и ярко-красные большие гвоздики. Много было всего, а в долинах, защищенных горами со всех сторон, явились вместо пихт, лиственниц и кедра ясени, липы, дубы и другие южные широколиственные деревья, которых из окна вагона было очень трудно узнать.

18 Июля. Владивосток. Всю уссурийскую долину мы проехали ночью, и я проснулся на ст. Евгениевка от удара церковного колокола, привешенного на станции для сигналов отходящих поездов.

Мой попутчик, иностр. корресп., ехал по Сибири под впечатлением строительства в Кузнецке и, конечно, он правильно переживал, потребность немецкой газеты увидеть Сибирь не со стороны девственной тайги, ее необыкновенных цветов и зверей, а со стороны нового дела в Сибири: ее индустриализации. Мы ехали день за днем, сутки за сутками, и все было, с <его> точки зрения, одинаково, та же самая выбранная возле дороги тайга, те же самые жалкие и чрезвычайно редкие домишки, на <2 нрзб.> непомятая трава, остающаяся навсегда из года в год со всеми своими цветами, как счастливая возможность жизни коз и лосей, и медведей.

Я этим всем и занимался и очень удивлял своего попутчика. Так мы приехали к туннелю Владивостока, по краям туннеля были цветы на фоне неба.

Когда же остался позади тоннель, я спросил:

— Вы видели цветы?

— О, да, какая встреча!

— Вы теперь понимаете, зачем я занимаюсь, я поднесу их победителю.

Выходя таким образом из рамок привычной бессознательной работы «на счастье», конечно, я приспособляюсь к требованию современности, но переживаю не более того, что переживает зрелый мастер, расставаясь со своей звонкой юностью: зрелый мастер не может, как даровитый юнец, дуть в одну только свою дудочку. Но самое главное, мне уже давно самому хочется отделаться от случайных попутчиков, чтобы мою «природу» не смешивали ни с дачной, ни с мистической, ни с поэтически-девственной, при безнадежности сберечь эту «девственность» от разрушения. По моему убеждению, после разрушения природа явится нам в тысячу раз лучшей и, главное, без того непереносимого противоречия в сопоставлении с человеческой жизнью. Если же не удастся…

Но не надо думать, что я говорю лишь об эстетике слов. Возьмем, к примеру, слова «Вечная мерзлота», как бы осуждавшие на вечное бесплодие сибирские области величиной в несколько европейских государств. Теперь оказывается, что граница вечной мерзлоты по вершинам спускается глубоко в подпочву, если мы почву подвергаем культурной обработке. И разными другими приемами мерзлоту можно загнать в совершенно бесконечную и для построек и для культуры хлеба глубину. Имея это в виду, художник слова не назвал бы мерзлоту вечной, а хотя бы сибирской. И это не просто эстетика.

Земля…

Революция заставила делать опыты, и я <5 нрзб.>

Мысль:

Открыть карты… мой рычаг на «случай»…

Как то…

Сегодня мы едем где-то в краю Амура, один раз показалась Шилка, которая вместе с Аргунью и составляет Амур. Множество малых речек переезжаем и проезжаем. Берега этих огромных быстрых речек представляют собой цепи сопок, покрытых лесом, между сопками часто сверкает ручей. Самый счастливый человек в нашем вагонном обществе бельгийский геолог, старик 80 лет, открывший нам золотоносный Алдан. Он счастлив, потому что в свои 80 лет он ясными глазами может смотреть часами в окно и с большим интересом читать историю земли. Я подошел к нему. Он сказал:

— Смотрите, вон там в этих сопках непременно должно быть золото.

— Как вы можете это знать?

— Очень долго рассказывать, но вот вам доказательство: глядите, там изрытая земля, это шурфы старателей.