Поступь империи. Бремя власти: Между западом и югом. Бремя власти - Иван Иванович Кузмичев

иначе не сдюжим, – заметил фельдмаршал и сам же отдал приказ, после моего молчаливого согласия.

Что ж, степняки Ору-хана могут и вправду помочь, жаль только мало их в резерве, меньше пятисот. Основные-то силы вместе с драгунами Меншикова от вражеской кавалерии за оврагом отбиваются.

Приказ отдан, неказистые воины на невысоких, но крепких лошадках, услышав зычные команды своих вождей, попрыгали в седла и тут же припустили толпой в сторону центра, огибая холм слева.

– Рене, твоим нужно напрячься, в случае неудачи Ору-хана им придется туго.

– Костьми ляжем, но не отступим! – заверил меня генерал.

Вот только веры в несокрушимость нет. Чувствую – все решится в ближайшие часы: или мы, или они, третьего не дано.

Неожиданно из-за оврага появилась конница. Видны только силуэты. Несколько полков точно!

«Это конец», – понял я, а вместе со мной и все генералы.

Правое крыло не сможет отбить эти тысячи…

– Неужто наши?! – воскликнул удивленный фельдмаршал.

«Умом повредился, или глаза совсем плохи у старика стали».

Вот только мой пессимизм разрушила сюрреалистичная картина мощного удара «вражеского подкрепления» в спины своим же.

Что?! И только тут понимаю – мундиры у кавалеристов сплошь зеленые – наши, русские!!

Правда знамена-то не из тех, что были на момент начала сражения, выходит, успел Федор? Неужели на крыльях летел? От радостного возбуждения и спасительного глотка в виде полноценного кавалерийского корпуса в голове зашумело, словно от пары кружек доброй медовухи.

А драгуны вперемешку с калмыками буквально перемалывали противника, нещадно рубя любого подвернувшегося под руку. Они быстро двигались навстречу к холму, «союзнички», увидев несущихся зеленомундирных всадников, пытались бежать, но почти всегда падали наземь замертво. Наседающие на правое крыло вражеские полки, от которых остались лишь сплоченные отряды, кинулись в рассыпную, ударились в безудержное поголовное бегство!

Жаль только кавалеристы, добивая остатки очередного отсеченного отряда, увлекшись, попытались ударить чуть левее, забыв о том, что сила конницы в ее единстве, один всадник в толпе ничего не сделает.

Часть драгун завязла в людском месиве. И на свою беду по большей части это оказались ряды черно-белых мундиров. Имперцы, озлобленные и униженные, принялись орудовать своими мушкетами как копьями, сбрасывали потерявших подвижность кавалеристов с коней, кололи, глушили и резали.

Русская конница постепенно останавливались. Пробиваться дальше без поддержки пехоты, оставшейся позади – безумие. Это понимает командующий конной дивизией, светлейший князь Меншиков, лично возглавивший атаку на противника.

Но порадоваться мы не успеваем. С холма видно, как левое крыло разрезал клин кавалерии противника, той самой, по которой вела огонь артиллерия! Наперерез врагу кинулись несколько отдыхающих потрепанных рот, в которых и полутора сотен бойцов едва наберется. Да вот плевать русскому воину на свою малочисленность, за товарища своего он кинется на любого врага, ведь если ты бросишь в беде, завтра о тебе никто не вспомнит.

Порыв воинов подхватили остальные, и в течение пяти минут вокруг полутысячи конных врагов образовался огненный мешок с двумя «горлышками»: прямиком в лес или обратно по головам своих же. Ведь русский строй не рассыпался, как ждал противник, а преобразился – каждый полк, следуя командам горнистов, уплотнился и выстроился в неполное каре, защитив тем самым фронт и часть тыла.

Однако враги все пребывали, и вот мешок уже готов был прорваться, когда неожиданно напор противника стал ослабевать, а через какие-то минуты вовсе исчез. Враги начали отступать!!

– Что они делают?! Им бы добивать нас надо, а не отступать, у нас и резерва не осталось… – удивился дурости противника Шереметев, да и остальные стоящие тут же его поддержали.

Ну а я…

– Не знаю, князь, пока не знаю, – удивленный не меньше фельдмаршала, смотрю за передвижениями разномастных войск.

– Да что там происходит?! – ни к кому не обращаясь, спрашиваю я.

В голове полный бедлам и непонимание…

А между тем со стороны лагеря противника раздались характерные взрывы заложенных мин, а еще через некоторое время в подзорную трубу все генералы увидели знакомые знамена.

– Вот чертяка! Молодец! Лично расцелую!!

Тех, кого собирали с бору по сосенке, с миру по нитке, сейчас обрушились на растерянного, дезорганизованного противника, будто матерые волки, внезапно оказавшиеся среди отары.

Над зелеными мундирами колышутся разноцветные полотна. Предстают лазоревые, брусничные, желтые знамена. Цвета самых разных полков: центральных, северных и даже зауральского.

– Полкам третьей и четвертой линий строиться в боевые колонны! Ударим с двух сторон, пока они не пришли в себя!

5 июля 1715 года от Р. Х.

Москва

Весть о победе русского воинства над врагом разнеслась по столице с первыми ударами колокола. А через некоторое время, когда все звонари заняли свои места, радостный переливчатый звон, кажется, донесся даже до Царства Небесного. В честь этого из погребов царских хранилищ выкатили две сотни бочек медовухи и пива, да еще к тому же наказали всем трактирам «кормить людей от пуза». Лишними на этом всеобщем праздники были лишь стражи порядка да незаметные простому люду берложники всесильного князя-кесаря.

Не удержалась и молодая императрица, выпила чарочку разбавленного испанского красного вина, привезенного в дар русскому государю бессменным послом князем Челламаре. Впрочем, и остальные видные сановники не отказали себе в удовольствии, благо что каждый чувствовал и толику своей заслуги в этом событии: что ни говори, а государство в первую очередь – это люди, а уж потом земля и богатство. Император Алексей это знал как никто другой, поэтому и требовал со всех служивых, не важно в каком ведомстве и звании, полной самоотдачи. В этом стремлении он не уступал от Петра Великого, деяния которого уже внесены в скрижали Истории!

Люди устроили гуляния сразу, как только глашатаи донесли до них приказ Царского Совета: «В этот день веселиться, работать запрещено и встречать любого гостя как родного! Тот же, кто нарушит волю государеву, будет казнен прилюдно – батогами».

Большая часть веселящегося народа собралась на Марсовом поле и перед Кремлем, где даже бояре с молодыми дворянами в хмельном подпитии сидели в обнимку с сапожником или вовсе с черносошным крестьянином. Звучали зычные здравицы императору с женой, армии, что обороняет народ от супостата, и конечно же самим себе – мудрым и понимающим, живущим в столь необыкновенной стране. Последние тосты по большей части говорили бывшие иноземцы, теперь обрусевшие, принявшие Русь как мать родную, пусть и бывшую когда-то стервозной мачехой.

Мало кто из гулявших знал, что среди них спокойно ходит молодая императрица, а она, не поднимая капюшона светло-зеленого плаща, подходила то к одному столу, то к другому, слушала людей и украдкой вглядывалась в веселящихся. О трех дюжинах лейб-гвардейцев, неустанно хранивших ее покой, она вовсе старалась не