Елизавета I - Маргарет Джордж

спросил Кристофер. – Единственный титул, который у вас есть, – это чрезвычайный советник при королеве, и я что-то не вижу, чтобы она часто просила вашего совета. А теперь вы предлагаете свои советы всем остальным в надежде, что они проявят к ним больший интерес? Как вы назвали эти ваши сочинения?

– Опыты. Я назвал книгу «Опыты, наставления нравственные и политические сэра Фрэнсиса Бэкона».

– Фрэнсис Бэкон, чрезвычайный зазнайка, – просипел Энтони. – Я всю свою жизнь терплю твои философствования, и я не дал бы за них и пенни!

– Что ж, надеюсь, другие дадут.

– За это надо выпить! – Кристофер осушил очередной кубок. – Желаю вам разбогатеть и никогда больше не нуждаться ни в чьем покровительстве. Публикация ваших трудов вам в этом поможет! Обзаведитесь собственным лотком в соборе Святого Павла, как Рэли и Шекспир, и вы добьетесь процветания![24]

– Да, я планирую продавать книгу там, – подтвердил Фрэнсис. – Нужно будет только собрать деньги.

– Сейчас огромный спрос на мемуары о Кадисском походе, и было бы неплохо, если бы нам удалось пробиться на этот рынок. Все жаждут узнать подробности, но королева не позволяет нам ничего публиковать. Бедный Роберт. – Кристофер устремил взгляд на дно опустевшего кубка. – Бедный я. У меня уже лежат мемуары, там масса лихих приключений.

Мы расселись в мягких креслах в обитой деревянными панелями комнате. Резные дубовые панели и потолок создавали ощущение тепла, но затемняли комнату. Многочисленные свечи и огонь в камине не могли рассеять полумрак, как будто само дерево поглощало свет. На стене, практически сливаясь с ней, висел портрет отца семейства, сэра Николаса Бэкона. Крепко сжимая в руке церемониальный жезл, лорд – хранитель королевской печати подозрительно смотрел с портрета на зрителей.

Он был мужчиной выдающейся стати, и портрет никак не скрадывал этого. Видимо, королева как-то раз нанесла ему визит и отметила вслух, что его дом слишком мал для него. Он понял намек и к следующему ее визиту расширил дом. Надо быть глупцом, чтобы не понимать намеков королевы.

Мужчиной выдающейся стати он был и в иных отношениях, произведя в своих двух браках столько детей, что прокормить их всех ему оказалось не под силу. Сэр Николас намеревался продать кое-какие из своих земель, чтобы обеспечить младшего и самого одаренного из всех своих отпрысков, Фрэнсиса, наследством, но скоропостижно скончался, оставив юного сына при всех его талантах без гроша. Дом унаследовал Энтони, который великодушно разделил его с младшим братом, однако необходимости постоянно беспокоиться о средствах к существованию это не отменяло.

На другой стене, разумеется, висел непременный портрет королевы, на котором она выглядела двадцатипятилетней. Официальный портрет. В этом году она приказала изъять и уничтожить все портреты, на которых казалась старой – иными словами, как в жизни. Публике представляли исключительно одобренные дворцом портреты, поэтому с полотен на зрителя смотрела вечная Персефона, когда там давным-давно уже следовало быть Деметре. Или еще кому постарше. Я не осознавала этого прежде, но в греческой мифологии попросту не было пожилых богов и богинь. Вот и королева намерена была не допустить на английский престол монархов-стариков.

Напротив портрета сэра Николаса висел портрет его вдовы, леди Энн. Вид у нее был надменный, как будто она не одобряла дородности мужа.

Остальная обстановка комнаты была скудной и отражала личность ее хозяина. Ученый. Холостяк. Ни один из братьев никогда не был женат. Это говорило само за себя. Быть может, королева подозревала их в том, что они… или в том, что своеобразный характер обоих намекал на нечто большее, нежели нежелание вступать в брак?

Фрэнсис обернулся и посмотрел на меня с таким видом, будто прочитал мои мысли. Я едва не покраснела. Нужно было сказать хоть что-нибудь, поэтому я спросила:

– Вы же, кажется, в детстве однажды встречались здесь с королевой?

– Да, она задавала мне вопросы в этой своей манере, с которой мы все здесь прекрасно знакомы, – отвечал он. – Мне было тогда лет восемь или девять. В тот самый ее визит, во время которого она отметила скромные размеры нашего дома. Она спросила, правда ли я изучаю латынь и греческий, и назвала меня маленьким ученым. А потом спросила, чему важнее всего научиться. Я сказал, что забывать все, чему тебя учили. Она посмеялась и принялась подтрунивать над моим учителем.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос Роберт. Он стащил с себя мокрый плащ и швырнул его в кресло, так что нас всех обдало брызгами.

– Что ж, я познакомился с ней, когда был приблизительно в том же возрасте, и она осталась мной совсем не так довольна! – воскликнул он. – Королева попыталась поцеловать меня, а я отстранился. Подумал, это какая-то чокнутая старая карга. Теперь я, разумеется, благоразумно примкнул к рядам тех, кто воспевает ее несравненную красоту.

Он насмешливо сорвал перед портретом королевы шляпу.

Энтони нервозно огляделся по сторонам и захлопнул дверь.

– Здравствуй, сын, – сказала я.

Он послушно склонился и поцеловал меня в щеку.

– Все было не совсем так, как ты описываешь. – (А что, если кто-нибудь из слуг слышал его и донесет?) – Ты никогда не любил, чтобы тебя трогали чужие люди, и не знал, кто она такая.

– Французы говорят, что из двоих всегда кто-то один целует, а второй лишь подставляет щеку, и, пожалуй, в тот день целовала королева.

Он заливисто расхохотался и схватил винный кубок.

– Ну а сейчас роли переменились, – ровным тоном заметил Фрэнсис. – Теперь, когда это имеет значение, а не когда вам было девять.

– Меня это не заботит. – Роберт пожал плечами, но этот жест выглядел отрепетированным. – Толпа мне аплодирует, меня славят повсюду, где я бы ни появился. А с ней такого больше не происходит. Люди винят ее во всех своих бедствиях.

– Проблемами займется парламент, – сказал Фрэнсис. – Он собирается в феврале. Королева не бывает глуха к бедам своих подданных, вы же знаете.

– Ты взял с собой Фрэнсис? – спросила я Роберта.

В последнее время он вновь стал интересоваться женой или, возможно, таким образом пытался улучшить свою репутацию.

– Да, она с леди Бэкон. В библиотеке.

Наверное, мне следовало извиниться и пойти к ним, но я предпочитала общество мужчин. Леди Бэкон была такой же чопорной, как ее накрахмаленные пуританские воротнички, и такой же заумной, как ее сыновья, а Фрэнсис я и так видела каждый день. Если Чарльз Блаунт, который тоже должен был приехать, привезет с собой Пенелопу, вот тогда я присоединюсь к женщинам.

– Ну, приятель, и зачем вы нас собрали? – спросил Роберт, потирая замерзшие руки. – Я попросил кое-кого из товарищей по Кадисскому