Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

с замершим на полпути словом. Покусывала нижнюю губу пунцовая от волнения Шарифат. Еще минута — и она готова была заплакать. В скалах, столпившихся вокруг, Хаджимураду почудилась какая-то угроза и упрек.

Хаджимурад крепко сжал зубы — рука его будто окаменела. Лицо напряглось, яснее обрисовались скулы. Сплетенные руки юношей медленно поднимались кверху. Постепенно самодовольная улыбка на лице Ибрагима угасала.

«В тот день, когда Ибрагим тащил на себе мотоцикл, он хотел доказать мне, что я — пустой орех, и я все принимал за шутки», — горько раздумывал Хаджимурад.

Окружающие считали: Хаджимурад и Ибрагим вступили в безобидное соревнование, но девушки — Багжат и Шарифат — понимали: это — тайная дуэль. Ибрагим собирал силы. «Докажу ему наконец кто я!» В глазах Ибрагима потемнело. «Придумал это дурацкое соревнование, и теперь полный провал!»

Рука Ибрагима уже была на уровне груди Хаджимурада.

Хатун поднялась с камня.

— Ребята, хватит! Вы сильны одинаково! Оба победили, опустите руки!

— Правильно! Ничья! — поддержал Гасан.

Хотя слово «ничья» острой стрелой вонзилось в сердце Ибрагима, он поспешно отпустил руку Хаджимурада.

— У тебя, Хаджимурад, столько силы, что можешь идти пастухом к телятам, — с трудом улыбнулся Ибрагим.

— А из тебя выйдет отличный командир молодых петухов, — огрызнулся Хаджимурад.

— Больше ни слова! Из таких шуток растут колючие деревья с толстыми корнями, — Хатун обняла Хаджимурада.

Хаджимурад, как провинившийся ребенок, старался не смотреть по сторонам. Не поднимая головы, он подошел к краю скалы, захватив пиджак с камня, на котором раньше сидела Хатун.

Шарифат подбежала к нему, достала из рукава платья белый шелковый платочек и принялась смахивать с Хаджимурада пыль. Она знала: большего наказания за глупый поступок для Ибрагима не будет. Он легко перенес бы нападение десятка богатырей с тяжелыми кулаками, но был не в силах примириться с нежностью Шарифат, проявленной к Хаджимураду. И все-таки где-то на самом дне души Шарифат теплилась жалость к Ибрагиму. Одновременно она чувствовала: Хаджимураду было плохо, и она ринулась на помощь вопреки всему. И сейчас тоже ей было безразлично, что девушки, глядя на нее, многозначительно переглядываются, а Хатун бьет себя потихоньку по коленям. Ей нужно было как можно глубже ранить Ибрагима. «Силой решил меряться с Хаджимурадом! Себя мнит выше горы, а других ниже табуретки. Испытал ты силу Хаджимурада?»

Шарифат стряхивала пыль с Хаджимурада, а ему казалось: гора свалилась с его плеч. Он, преодолевая стеснение, украдкой посмотрел на девушку. Губы ее дрожали, у ресниц притаились слезы, как капли в тучах, готовые вот-вот брызнуть дождем.

«Хоть бы раз, только раз коснулась она меня рукой», — думал он.

Ибрагим снова сжимал и разжимал кулаки. Он готов был растаять, как лед под солнцем, на глазах у всех. «Только бы никого не видеть. Дурак я, зачем полез? Почему не смог сдержаться? Сколько раз слышал я от дедушки: «Залог успеха — умение владеть собой». А я что делаю? Коня с хвоста взнуздываю! Чего я добился? Увидел только, как она к Хаджимураду относится — сразу побежала, на глазах у всех, помогать!»

Солнце поднялось на два выстрела, когда горчоковцы и цибилкулцы распрощались. Они уговорились встретиться вновь, одни — в институтах, другие обещали заезжать друг к другу. Третьи лишь обменивались многозначительными взглядами, которые порой важнее самых нежных слов.

X

Рано утром Шарифат шла к источнику и еще издали увидела Ибрагима. Он мял в руках кепку и то наклонялся к земле, будто отыскивал потерянное, то выпрямлялся, оглядываясь вокруг, еще издали было заметно, что Ибрагим взволнован.

С того самого дня, как они вместе встречали рассвет в горах, Ибрагим всячески старался показать, что он к Шарифат равнодушен. Совсем ее не замечал, даже не здоровался. Нарочно лишний раз проходил мимо так, чтобы Шарифат могла его видеть, но сам не поднимал на нее глаз, якобы занятый собственными мыслями.

Во всем случившемся он обвинял только себя. Как ни старался, в поступке Шарифат ничего не мог найти дурного. «Не надо было мне так грубо шутить с Хаджимурадом, я упал по своей вине в глазах Шарифат. Она же просто помогала Хаджимураду, чтобы он не выглядел перед всеми смешным».

Эти добрые мысли подсказывало ему сердце. Но стоило ему встретить Шарифат, как все здравые рассуждения молнией вылетали из головы, опять он видел перед собой девушку, смахивающую пыль с одежды Хаджимурада. И сейчас — чем ближе подходила Шарифат, тем ожесточеннее мял он в руках бедную кепку. Словно сотни кузнецов били по наковальне, так стучало его сердце. В ту минуту, когда Шарифат свернула к источнику, он огляделся. Уверившись, что за ним никто не наблюдает, он преградил девушке дорогу.

— Шарифат, я уезжаю! Может быть, мы больше никогда не увидимся, — проговорил он дрожащим голосом. — Прости меня!

Шарифат растерялась.

— Куда ты уезжаешь, Ибрагим? — спросила она и, по привычке прикусив нижнюю губу, добавила: — Удивительный ты человек, Ибрагим, то ты ломаешь мне ключицы[32], то просишь прощения… Уезжающим — доброго пути, остающимся — спокойствие и мир. — Девушка быстро пошла своей дорогой.

Ибрагим снова забежал вперед.

— Ты попала под влияние этого цибилкулца. Жаль, что я его тогда… — Ибрагим сжал кулаки. — Ты изменилась…

— Может быть, я изменилась к лучшему? — вызывающе спросила Шарифат, сведя тонкие брови. — Ты не вправе запрещать мне разговаривать, с кем я хочу! Или еще предложишь мне ходить с закрытыми глазами? Зашить себе рот? И что это еще за цибилкулец? У него есть имя! Если ты забыл его, я могу напомнить. Его зовут Хаджимурад.

— Неужели? А я не знал! — взорвался Ибрагим. — Остается только позавидовать, что у него есть такой защитник!

— Есть защитник! А твоей злостью и соломинки не переломишь. Оставь меня! Уезжай хоть на край света! — и задев Ибрагима взметнувшимися косами, Шарифат побежала к источнику.

Ибрагим рассердился на себя еще больше, чем Шарифат. «Не получился разговор, хотя все продумал заранее. Ну что вышло? Она вступилась за Хаджимурада… «Твоя злость соломинки не переломит!» И я хорош! Хотел поговорить ласково, а нагрубил только. Слова не умею вымолвить! И все-таки нельзя так все оставлять. Я должен ей доказать… Пойду снова навстречу, заставлю все выслушать… А потом оторву от сердца, как созревшее яблоко от ветки! И думать о ней больше не буду!»

Шарифат почему-то задержалась, а Ибрагим понемногу остывал. Может быть, свежая утренняя прохлада как холодной водой заливала пожар его сердца. Он разжал кулаки. И гнев, недавно клокотавший у горла, как расплавленный металл, подобно остывшему слитку, упал куда-то и скрылся в пропасти души. Злость сменилась грустью.

«Есть ли на свете человек несчастнее меня? Можно