В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

- С каких это пор собаку стали нечистью звать?

- Так с нее же шерсть лезет... В блюдо кому попадет, - от вас же жалоба поступит...

- Следи-ка лучше, старшина, за своей шерстью! - Васильев стрельнул глазами на его волосатые руки, и в столовой наступила такая тишина, как перед ударом первого грома с черной тучи. Все знали: если Васильев уже принял полагавшуюся ему за боевые вылеты дозу да еще и доппаек Саши Чуприной, то от него мирного исхода не жди.

Тогда с места вскочил Костя Аверьянов - подтянутый и легкий, словно его кости были, как у птицы, наполнены воздухом. Младший лейтенант вмиг оказался рядом со старшиной.

- За эту собаку мы всем полком отвечаем, - сказал он. - Откормим ее перестанет линять. На довольствие к тебе ставить не будем, за волосинку в блюде жалоб не поступит. Договорились, старшина?

- А когда до дела дойдет...

- Не дойдет, - Аверьянов не дал договорить и примирительно хлопнул старшину по круглому плечу.

Так наша рыжая гостья осталась в столовой, а после ужина пошла с воздушными стрелками на ночлег в их общежитие.

В тот вечер я просто влюбился в Аверьянова. Впервые я встретился с ним месяца два назад на аэродроме у Невинномысска и "украл" его.

Прилетел я туда с фронтового аэродрома за самолетом. Приметил бесцельно слонявшегося около столовой летчика в темно-синем сплющенном картузике. Лицо бледное, щеки впалые, тонкий нос с горбинкой. Видно, замученный, но все же он чем-то и "ястреб".

- Из какой части? - спросил его.

- А, собственно, не из какой...

- Как понимать?

- Я перегонщик...

Тогда уже была категория летчиков, которые занимались только перегонкой самолетов с тыловых аэродромов на фронт. Многие из перегонщиков очень хотели попасть в действующие части, но их не отпускали. Были случаи самовольного бегства. Тогда начинались розыски - не в тылу, а в действующих частях. Сбежавших перегонщиков причисляли к дезертирам.

В Невинномысске я подумал об Аверьянове: "Хороший из него боевой летчик получится, и зачем такого маринуют в перегонщиках?"

- Идем перекусим, - предложил ему.

- Я без продаттестата остался... Два дня здесь сижу, - горючим не заправляют, долететь до места никак не могу.

- Почему не заправляют?

- Говорят, только для фронтовиков.

- Айда в столовую!

Один обед ели вдвоем. Спросил его:

- В седьмой гвардейский хочешь?

- Еще бы!

- Так полетим парой: я на своем, ты на своем.

- А в дезертиры не попаду?

- Не попадешь. На месте приказом оформим.

Так и прилетел Костя Аверьянов в полк. Воюет отлично.

...С того самого дня стрелки стали неразлучны с собакой. Она бывала с ними и в общежитии, и в столовой, и на аэродроме.

Прошло немного времени, наша дворняга преобразилась: шерсть стала лосниться шелковыми переливами, впалые бока округлились, хвост закрутился бубликом, уши - торчком, а коричневые глаза начали "смеяться".

Появление в полку рыжей собаки скрасило наши однообразные фронтовые будни с их опасностями, подвигами и неизбежной гибелью боевых друзей. Командование полка не было против не предусмотренного никакими уставами "атрибута" и времяпрепровождение подчиненных в свободный час с четвероногим другом не считало нелепой причудой.

Собака стала всеобщей любимицей, но предана была лишь одному человеку. В столовой она всегда лежала около ног Наумова, в общежитии спала под его нарами, на аэродроме неотступно следовала за ним по пятам. А тот ее не баловал, ласки не расточал. Однако сам заметно повеселел. Теперь он каждый раз приходил к ужину с букетом поздних ромашек, ставил его в стакан перед Сашей Чуприной.

- Прими от нас, доченька, - сказал он как-то.

- Тоже мне, папаша нашелся, - ответила Саша. Однажды зашел разговор о привязанности собаки к одному человеку.

- И отчего бы это? Кошка ластится ко всем, а эта тенью ходит только за Наумовым... Ответил Васильев:

- Недаром в народе говорится: кошка - для дома, а собака - для человека.

- Это как понимать?

- Кошка - для всех, а собака, если уж одному поверит, то будет служить ему до гробовой доски. Не может она без верного человека.

- А человек без нее может?

- Человек все может... - помрачнел Васильев. - Человек - существо разумное. Он может рожь посеять, муку смолоть, хлеб из нее испечь... А может и нивы огнем спалить, жилье разрушить, по людям у противотанкового рва из автоматов строчить... От чего собака стала бездомной, подумали? Может, хозяин воюет, дом разбомбили, а остальных фрицы угнали...

...Рыжая быстро усвоила наши аэродромные порядки: на полосе приземления, где никому находиться не полагалось, она не появлялась; вдогонку за выруливавшим на старт самолетом Наумова не пускалась и не лезла под вращающийся винт штурмовика. Зато свой экипаж она каждый раз провожала в боевой полет и встречала не так, как мы. Вместе с Наумовым и летчиком Паповым она шла от командного пункта к их самолету. Пока летчик со стрелком надевали парашюты, Рыжая усаживалась поблизости на задние лапы и, задрав острую морду, призывно лаяла. После взлета она продолжала сидеть на прежнем месте: терпеливо ожидала возвращения "своего" самолета.

Когда же по аэродрому рулил возвратившийся самолет, собака преображалась: носилась по кругу, закладывая крутые "виражи", делала невероятные прыжки и кульбиты, радостно взвизгивала.

Увидев такое впервые, многие удивлялись:

- Мы отличаем самолеты по бортовым номерам, а как она-то "свой" угадывает?

- Если вблизи - так нюхом, а издали - предчувствием, - пояснил Васильев.

- Какое у собаки предчувствие?

- Я тебе не доктор... А до войны однажды сам убедился: мы спокойно спим, а собака воет. "Сбесилась, - думаю, - что ли?" А вскоре после этого как тряханет. Кровать - ходуном по комнате, ошметок штукатурки с потолка мне по лысине. Землетрясение... Во какое предчувствие!

Вскоре и мы убедились, что собака действительно умела издали отличать самолет Наумова от других. Тогда она приходила в восторг, встречая хозяина. Около самолета Рыжая становилась на задние лапы, передними упиралась Наумову в грудь, норовила лизнуть в щеку. Только в этих случаях стрелок легонько гладил ее по голове и отстранял.

...Запомнился пасмурный день, когда собака вдруг исчезла. Не появилась она вечером в столовой, не оказалось ее в общежитии воздушных стрелков под нарами. И на следующий день ее не было на аэродроме.

Все ходили понурые, неразговорчивые. В голову лезли слова, сказанные когда-то Васильевым о преданности "до гробовой доски". В тот день не было букетика ромашек на столе перед Сашей Чуприной, сама она бросала косые взгляды на приунывшего Наумова. Слетал он на боевое задание без "проводов" и "встреч", бродил по полю один...