В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

Группа вернулась без ведущего.

За капониром догорал кусок тола, который мы зажгли с Талыковым. На ветру покачивалось слабое пламя. У меня в руках письмо, которое Миша не успел дописать. Неровные карандашные строчки.

"...Здравствуйте, дорогие родители, брат Алексей и сестренка Дуся..." А после поклонов и жалоб на редкие письма от родных: "...Прежде эти обнаглевшие фрицы летали, как хищники, стаями, а теперь больше поодиночке и от наших истребителей тикают. Я сейчас летаю на своей бессмертной птице..."

Показалось, будто вслед за Мишей наступил и мой черед. Только бы не лететь сегодня...

И тут я услышал:

- Летный состав, на КП!

Я медленно спускался в блиндаж по тем же крутым ступенькам, по которым недавно проворно взбегал в своих брезентовых сапогах Михаил Талыков...

...На Краснодарском аэродроме стало тесно: сюда слетелись штурмовые, бомбардировочные, истребительные и разведывательные полки. То и дело садились транспортные ЛИ-2, летавшие по ночам в Крым к партизанам.

Мы перебазировались в Новотитаровскую - тоже неподалеку от Краснодара. На полевом аэродроме - непролазная грязь. Все же летали.

В полку оставалось менее десятка летчиков и самолетов. А продержались от самой "точки номер три" полгода. Могли бы стать небоеспособными и раньше, но наши техники за это время в ставропольских и кубанских степях разыскали, а затем восстановили выше 30 поврежденных штурмовиков. Больше всех сделала аварийная команда Андрея Лиманского.

Шло новое пополнение летчиков. Ведь из тех десяти человек, что прибыли к нам на "точку номер три", уже почти никого не осталось. Петр Колесников столкнулся в воздухе с самолетом Ивана Злобина - погибли оба. Не стало Петра Возжаева, Саши Захарова, Николая Кузнецова, Генриха Романцова, не вернулся с задания наш лучший запевала Иван Чернигин. Новичков нужно было еще обучать полетам на ИЛ-2. Их тренировали в своем полковом учебно-тренировочном центре, которым руководил наш Миша Ворожбиев. В пору тренировок он почти не вылезал из кабины спарки.

Вот так и держался полк.

В Новотитаровской начало пригревать солнышко, а летчики ходили угрюмые. Даже неутомимый балагур Иван Остапенко перестал рассказывать байки - больше спал.

Сидим как-то с Галущенко на бревне, привалившись спинами к плетню. Николай запрокинул голову, закрыл глаза, подставил лицо солнцу.

На аэродроме тихо. Около самолетов копошились несколько техников в заляпанных грязью кирзачах. Высоко на дереве защелкал скворец. Галущенко не шевельнулся, а только облизнул губы и пустил такую заливистую трель на разные лады, что озадаченный скворец на время приумолк. Я был так поражен открывшимся талантом, что спросил:

- Коля, когда же ты так научился?

- Когда в Горловке на шахте коногоном работал... Лошади под землей ослепшие, управляли ими только свистом. Команд разных - что в нашем строевом уставе. Вот и приходилось свистеть на все лады...

К нам подошел командир:

- Полк собираются отводить на переформирование. Только об этом - молчок. Настроишь на отдых - размагнитишь. А вдруг как задержат? Ну а вы уж пару-тройку деньков потяните...

- Потянем, - ответил Галущенко.

В те дни нам с Николаем Кирилловичем приходилось "тянуть" посменно. В полку осталось два ведущих: сборную группу со всех эскадрилий водили с ним поочередно.

В этот день я уже слетал. Штурмовали колонну на дороге между Курчанской и Варениковской.

Полагали, что сегодня задачи больше не будет, но к вечеру получили приказ штурмовать составы на железнодорожной станции Крымской. Повел группу Галущенко. Повел и не вернулся...

Заместитель ведущего Иван Остапенко докладывал:

- Сел он на брюхо вот здесь, - показал на карте довольно большой лесистый район, где не было никакого приметного ориентира. - Тянул через линию фронта, а следом за самолетом - как туман... Пожара не было. Слышал по радио, как он стонал.

Командир тут же приказал летчику звена связи лететь на У-2 в район вынужденной посадки.

- Разрешите мне... - попросил я.

- Давай!

Пока долетел в район поиска, солнце уже скрылось за низкую тучу. Долго кружил зигзагами над потемневшими перелесками, но штурмовика не увидел. Решил напоследок пролететь над проселочной дорогой. Увидел подводу. Возница хлещет кнутом лошадь, а та еле бежит трусцой. Сделал круг на малой высоте - подвода остановилась, кучер руками машет, в телеге вроде бы кто-то лежит. Выбрал площадку у дороги, сел. В телеге оказался Галущенко. Нога выше колена у него туго перетянута ремешком от планшета. На сапоге и бриджах сгустки крови.

- Что с тобой?

- Снаряд прошел через сиденье, зацепил ногу - навылет... Опираясь нам с кучером на плечи, Галущенко кое-как доскакал до моего самолета, втиснулся в заднюю кабину. Возвращались в темноте. Приземлились на площадку около лазарета. Молодец водитель санитарной машины - догадался подсветить нам фарами.

Ранение было тяжелым. Малокалиберный снаряд "эрликон" пробил мышцы левой ноги выше колена и, не взорвавшись, вылетел через колпак фонаря.

Хирург осмотрел раненого. Кость цела. Но из раны нужно было извлечь куски фанеры и обрывки стальных тросов управления.

- Наркоз...

- Лучше спиртику...

- Дайте!

- Маловато, доктор...

- Долейте полный!

Во время операции Галущенко шутил:

- Хорошенько штопайте, сестрички, чтоб девчата не разлюбили.

- Да и так уж стараемся...

...На другой день (было это 26 марта) командир объявил:

- Отправляемся на переформирование.

Так закончился наш третий "тур". Предстояло готовиться к четвертому.

"Поздняя дорога"

Командир дивизии вызвал Лиманского.

- Собирайся в дорогу, - сказал он. - Утром на У-2 полетишь с Ворожбиевым в Новую Царевку. Ищи закопанные документы. Срок - три дня.

Задолго до рассвета Лиманский начал тормошить летчика. Тот долго ворочался с боку на бок, мычал. Поднялся нехотя.

- Что ж в такую рань?

- Какая рань? Не успеешь повернуться - и рассвет.

Ворожбиев вышел на улицу, посмотрел одним глазом на небосвод - ни единой звездочки. Значит, сплошная облачность. А на какой высоте?

Вернулся, елозил бритвой по ремню, потом мылился помазком, скоблил щеки перед осколком зеркальца, плескался у умывальника, на один глаз наложил чистую марлевую повязку (стеклянный протез ему мешал) и исчез.

Пошел он в метеослужбу справляться о погоде. Дежурила синеглазая Клава. У нее брови крутой дугой сомкнулись у переносицы, а над верхней губой темнеет пушок. Миша долго разглядывал карту-кольцовку с циклонами и антициклонами и часто косился на дежурного метеоролога.

С появлением в полку Клавы многие ребята начали проявлять повышенный интерес к метеорологии. Миша Ворожбиев - летун с большим довоенным стажем, путаную науку о погоде постиг давно. И ему было о чем поговорить с Клавой. Он расспрашивал ее о фронтах оклюзии, об инверсиях и о возможности образования туманов местного характера в Ростовской области - за 200 километров от аэродрома.