Принцесса пепла - Лора Себастьян

Быстро оглядев зал, я понимаю, что Тейна тут нет, и чувствую постыдное облегчение: наверное, он сно-ва уехал, организует очередное сражение, вторжение, массовую резню.

— Принцесса пепла, — раздается голос кайзера. При звуке его голоса у меня по спине ползет озноб, однако я поворачиваюсь к правителю с милой улыб-кой на лице. Кайзер с издевательской ухмылкой са-лютует мне кубком, бледно-синие глаза зло сверкают, обрюзгшее лицо раскраснелось — похоже, он уже не-мало выпил. — Ты почетная гостья на пиру, так что твое место здесь. — Он указывает на пустое кресло рядом с принцем Сёреном.

Крессентия напоследок ободряюще пожимает мне руку, и я направляюсь к кайзеру.

Приблизившись, я делаю реверанс; кайзер протя-гивает мне руку, и я целую кольцо на его мизинце — то самое кольцо, которое когда-то носила моя мать, а до нее — ее мать.

Я уже начинаю подниматься, но кайзер вдруг гла-дит меня по щеке, и я замираю, стараясь не пере-дернуться от омерзения. Некоторые схватки луч-ше проигрывать, а из некоторых я вообще не мо-гу выйти победительницей, а посему я, покорно склонившись, стою перед кайзером, как и полагает-ся верноподданной, каковую из меня лепили дол-гие годы, и позволяю ему размазывать пепел по моей щеке.

Кайзер опускает руку и довольно улыбается, а по-том жестом предлагает мне сесть. Поднявшись, я за-мечаю на шее правителя золотую цепь, на которой горит и переливается огненный камень. Я узнала бы этот камень где угодно: он принадлежал Ампелио.

До Вторжения он позволял мне играть с камнем, хо-тя мать всякий раз ругалась, застав меня за этим за-нятием.

«Живые камни — не игрушки», — неизменно го-ворила она.

Наверное, это было единственное неповинове-ние, которое позволял себе Ампелио по отношению к своей королеве. Я обожала сжимать камень в ладо-нях, чувствуя, как кровь в жилах становится горячей, обжигает, точно огонь, поет мне песню, словно мы с камнем одно целое.

При виде камня, висящего на заплывшей жиром шее кайзера, я чувствую, как в груди разгорается со-вершенно иной огонь, и с трудом сдерживаю дрожь; мне стоит огромных усилий не наброситься на узур-патора, хотя очень хочется придушить его этой це-пью. Однако Ампелио погиб не для того, чтобы я творила подобные глупости.

Итак, я заставляю себя отвести взгляд от камня и опускаюсь в кресло рядом с принцем.

Всего пару минут назад принц прямо-таки прики-пел ко мне взглядом, а теперь делает вид, будто меня вообще не существует, и не поднимает глаз от сво-ей тарелки. Очевидно, наследник не сообщил отцу о недавнем происшествии, в противном случае я уже расплачивалась бы за подобное проявление неуваже-ния. Почему же он промолчал? Кайзер благоволит тем, кто приносит ему информацию, а учитывая, что принц Сёрен единственный сын кайзера и его на-следник, ему полагалось бы зубами и когтями бороть-ся за отцовское расположение. Кейловаксианская мо-нархия зиждется скорее на силе, нежели на кровных узах, и каждый второй правитель Кейловаксии перед смертью отказывался назвать своего сына преемни-ком, так что другие знатные семьи получали возмож-

ность сцепиться в борьбе за трон. Зачастую эта борь-ба растягивалась на годы.

Но нынешний принц вовсе не слабак. Еще до его возвращения придворные на все лады обсуждали его успехи на поле брани, силу и доблесть, предполага-ли, насколько великим кайзером он однажды станет. Уверена, эти пересуды доходили до ушей кайзера, за-бросившего ратные дела после захвата трона — не-обычное поведение для кейловаксианского правите-ля, как правило, монархи до последних дней жизни оставались воинами. Сила принца Сёрена лишь под-черкивает слабость кайзера, вдруг осознаю я, и те-перь, когда наследник вернулся ко двору, ему при-дется за это заплатить.

Не понимаю, с чего это принц не воспользовал-ся такой превосходной возможностью выслужиться.

Рядом возникает парень-раб и накладывает на мою тарелку обжаренную рыбу со специями — традици-онное астрейское кушанье. У большинства кейловак-сианцев слишком нежные желудки для острой рыбы, но в такие вечера, как сегодняшний, они всё же про-буют это блюдо. В конце концов, это всего лишь сим-вол: еда, музыка, одежда — всё это астрейское, но са-мих астрейцев больше не существует.

Я наконец обращаю внимание на играющую в за-ле музыку: под эту мелодию когда-то танцевала мама, и ее юбки обвивали ее ноги, а она вертелась на ме-сте, держа меня на руках, пока у нас обеих не начина-ла кружиться голова. Под эту музыку они с Ампелио танцевали, обнявшись. Эти люди недостойны такой музыки, они ничего этого не заслуживают. Я кладу руки на колени, чтобы никто не увидел, как ладони сами собой сжимаются в кулаки.

Парень-раб кладет мне на тарелку еще кусок рыбы, случайно задевая мое плечо, но я не обращаю внима-

ния. Я не смею на него смотреть, ведь кайзер у ме-ня на глазах обезглавливал астрейцев из-за одного невинного взгляда. Сегодня у меня и без того руки в крови.

Я продолжаю упорно глядеть в тарелку, пересчиты-вая упавшие туда хлопья пепла — только так я смогу пережить этот ужин и не заорать.

Раб толкает меня в третий раз, теперь уже без вся-кой видимой причины. К счастью, кайзер увлеченно о чем-то беседует с каким-то заезжим лордом, имени которого я не знаю, зато кайзерина на миг обраща-ет на меня взор своих светлых глаз, щурится и быст-ро отворачивается.

Все говорят, что она сходит с ума, но порой я вижу в ее глазах проблески разума, словно она только что проснулась в совершенно незнакомом, чужом мире. Сегодня вечером взгляд у кайзерины бессмысленный. Еще даже не подали основное блюдо, а супруга кай-зера, похоже, уже пьяна.

Кроме меня, на кайзерину никто не обращает вни-мания, гости скользят по ней взглядами, точно она призрак, бледный, молчаливый и зловещий, и, похо-же, это недалеко от истины.

Моя тарелка переполнена, мне ни за что столько не съесть, но парень-раб не уходит.

Он, наверное, чокнутый или решил свести счеты с жизнью, а может, и то и другое.

— Вы еще чего-нибудь желаете, моя госпожа? — спрашивает он, наклоняясь ко мне. — Может, вина?

Что-то в его голосе кажется знакомым, но я не мо-гу понять, что именно, и украдкой смотрю на слугу, надеясь, что никто не заметит. Наши взгляды встре-чаются, и я каменею.

У раба осунувшееся лицо с заострившимися скула-ми, а темные волосы коротко острижены, подборо-

док зарос щетиной, губы стиснуты, как будто парень постоянно злится или голоден, или и то и другое. Оливковую кожу на его щеке пересекает бледный ру-бец шрама, и всё же я вижу за этим обликом