Под шорох наших дизелей - Апрелев Сергей

Вернувшись на родной корабль, Дидык казался совершенно здоровым и спокойным, он прекрасно знал, что никто из экипажа никогда в жизни не выдаст его Галинке страшных подробностей возвращения со свадьбы. Однако что-то все же изменилось в его психике после купания в ледяной купели. Его стала преследовать водобоязнь. На мостике он начал привязываться, что вполне разумно в шторм, но никак не в полный штиль. А после погружения, стоило командиру задраить люк, Дид юркал в шлюзовую камеру проверить не подтекает ли он. Со временем, можно было услышать:

— Ну что, люк держит?

— А как же, Дид проверял!

И это означало полную гарантию…

Где ты сейчас, Дидуля? Надеюсь, не активист РУХа и не голосовал за Ющенко?..

ДОК

— Больной перед смертью потел?

— Так точно!

— Прекра-а-сно!

Корабельный врач Юра был добрым малым, но со странностями, которые имели обыкновение обостряться в море. С одной стороны это было типично для «односменщиков» (замполит, доктор, командир группы ОСНАЗ, химик, если таковой предусмотрен штатным расписанием и др.), которые маялись от вынужденного безделья, особенно в подводном положении. И если замполит мог сам создавать фронт работ, то у доктора такой возможности не было, к счастью. Не будет же он сам организовывать эпидемию, чтобы не потерять квалификацию эпидемиолога, полученную в интернатуре в Коряжме. Окружающие беззлобно зубоскалили насчет пролежней и даже радовались за товарищей, которых судьба не ограничивает в отношении сна. Представителям некоторых профессий, штурманам, например, спать в походе более четырех часов, вообще запрещалось, чтобы «не потерять обстановку». Но, что касается Юры, большой разницы в его поведении на берегу ли, в море окружающие не отмечали. Разве что на берегу он чаще расставался со своей знаменитой надувной подушкой. Она была неотделима от его вечно опухшего и слегка помятого образа, как нимб от лика святых. Возможно, поэтому он, независимо от обстановки, чаще всего походил на хомяка, оторванного от зимней спячки внезапным половодьем. А половодье всегда некстати. Похоже, также некстати любили заявляться к нему в гости среди ночи и мы — молодые лейтенанты и холостяки, подобно Юре. Нас искренне удивляла его склонность отправляться ко сну ни свет ни заря, когда лодка стояла в базе. Был Юра бережлив, но, искренне опасаясь прослыть скупым, «держал марку» и принимал гостей с истинно северным радушием. Даже зная, что мы обязательно завалимся на огонек, и скорей всего с дамами, он неизменно выходил открывать дверь, покряхтывая и в исподнем. Картина каждый раз повторялась. Он с причитанием удалялся, а непрошенные гости, хихикая, ждали в прихожей «второго пришествия» хозяина, судорожно натягивавшего штаны и тщетно пытавшегося разгладить помятость личины.

Разумеется, мы приходили не с пустыми руками, в результате чего у Юры скапливалось несметное количество стеклотары, которую в Видяево никто не сдавал. Обычно выставляли у входа в родной подъезд, так что, спеша поутру на подъем флага, надо было хорошенько смотреть под ноги. Спецмашина приходила в поселок два раза в год, кому же взбредет в голову заниматься складированием бутылок, даже если тебя наделили жильем и есть где их хранить. А вот Юра прилежно копил, берёг и сдавал, рискуя прослыть тихим алкоголиком, так как, по меньшей мере, полмашины заполнялась нашим лекарем. Соседи только головами качали, а Юра все носил и носил. Впрочем, порой мы ему помогали. В такие дни он был особенно ласков. Соседи, наблюдая потенциальных собутыльников, не так критически взирали на нашего Юру.

Именно тогда я впервые услышал от кого-то вопрос-признание: «Как же так, я получаю 700 рублей, жена — 300, бутылок на 200 сдаем, а к отпуску ничего не скопить?»

Свирепел докторюга уже на второй месяц плавания, становясь легкой добычей многочисленных специалистов по подначкам, как сейчас сказали бы — приколистов. Спал он, как всегда, в кают-компании, то есть на своем рабочем месте, поскольку именно там разворачивалась операционная в случае необходимости. Об этом постоянно напоминали софиты, озарявшие лица офицеров, режущихся ли в «козла», принимающих пищу или занятых тактической летучкой. В промежутках между этими достойными занятиями Юра смело занимал своё сидение вдоль левого борта и «хрючил», не забыв привязать к голове известную резиновую подушечку. Дело в том, что каждый раз по сигналу тревоги, а это случалось, в зависимости от тактической обстановки, несколько раз в сутки, бравый офицер вскакивал с койки и бился головой об один и тот же клапан — аварийной захлопки топливно-балластной цистерны. Так что, если бы не подушечка, которую доктор порой привязывал к выступающей матчасти, не сносить Юре головы… самым натуральным образом. Советы и рацпредложения по облегчению докторской жизни сыпались отовсюду. Каждый член экипажа, резонно полагая, что, может статься, и его судьба окажется в руках доктора, старался заручиться его расположением. Чаще всего эффект был обратный. Незадолго до автономки группа офицеров, охотясь в районе Долины Смерти (Западная Лица), нашла немецкую каску. Подшлифовав и подкрасив шлем, мы торжественно вручили его Юре перед уходом лодки в очередное плаванье прямо на пирсе после построения, речей начальников и политработников. Особенно его растрогала надпись «ДОК» на лобовой части и «Береги балду» на тыльной. Участников акции нехорошо обозвали, и кое-кто попытался выбросить тевтонскую реликвию за борт… Поход начинался весело!

Районы маневрирования находились в Норвежском и Гренландском морях, в частности у острова Ян-Майен, беглый взгляд на который сквозь оптику перископа наполнил душу уверенностью, что не одним нам приходится хлебнуть трудностей ратной службы. Несколько избушек, сбившихся вокруг радарной станции на маленьком острове в океане, почему-то рождали в воображении северную идиллию: норвежские солдатики греются у костра в обществе командира — седого викинга и пары коз. Впрочем, совершенно не исключено, что они, выйдя из сауны, чинно расположились возле камина в махровых халатах и с сигарами в зубах… В таком случае, дай им бог счастья! А для меня, как штурмана, счастьем было уже то, что удалось взять пеленг на вулкан Бернберг, взметнувшийся над островом на 2277 метров.

Ночью всплыли на зарядку. Однако как ни раскрепляли по-штормовому, все равно что-нибудь нет-нет да гикнется: то ящик с ЗиПом с насиженного места, то какая-нибудь «механическая» железяка, то кандейка из рук укачавшегося приборщика.

Несмотря на специфические испарения, в центральном посту свежо. Шестибалльная волна заливает редко, выбран удачный курс. Переборки в кормовые отсеки открыты, дизель резво сосет морозный воздух, от которого наши загазованные организмы поначалу просто пьянеют. Освежают и «птюхи» — полутонные порции воды, обрушивающиеся в ЦП, если лодку настигает «неправильная» волна. Она появляется ниоткуда — эта случайная сумма случайных составляющих. Вахтенный офицер, пропустивший ее, запросто может получить нежданный удар, а то и крупное увечье. Даже если ты привязан, легко оказаться за бортом. Повисишь маленько на ограждении рубки, главное — руки-ноги не поломать…

После всплытия, в кают-компании, где был накрыт вечерний чай, оказалось на удивленье немноголюдно. Обычно отдыхающие смены пропускают обед, ужин, реже завтрак — самую вкусную трапезу на подлодке, но чай — почти никогда. На сей раз, собрались лишь энтузиасты. Я, в ту пору штурман, да минный офицер Коля Гришин. Ему заступать на вахту, значит определенно стоит заправиться горяченьким. Как никак, «собака». Это вам не королевские ВМС, где «собачья вахта» с 00.00 до 04.00 постепенно сдвигается, давая возможность насладиться ею всем участникам почетного «клуба верхних вахтенных». У нас, если ты минер, то привыкни к мысли, что «собака» твоя и ничья больше. Хочешь перейти во вторую смену с 04.00 — становись старпомом. Неплохой стимул. А уж если вообще не хочешь стоять на вахте, прямой путь в командиры. Правда, тогда все сутки будут твоими, но душу греет мысль о том, что ты сам вправе определять, где и когда находиться.