Висенна. Времена надежды - Михаил Бобров

Вспомнив то лето, Игнат грустно улыбнулся. Сейчас он ехал на троллейбусе. Студенты возят своих девушек на самых мощных в мире машинах: тридцать тонн веса, несчитано лошадиных сил в моторе. Никакой лимузин не сравнится. И цена совершенно смешная. А скажи кому, что пустой троллейбус весит почти как средний танк времен Второй Мировой — так и не поверят. Был Игнат вновь аккуратно одет, умыт, начищен, отглажен, и чисто выбрит. Он ни на одно свидание так не готовился; а вот отношения выяснять — даже галстук не забыл. Смешно… Вышел Игнат на знакомой остановке, и навскидку попытался определить, где тут искать Маневича, дом 16. Не угадал: встречная бабулька с кошелкой указала совсем другую сторону. Прошел туда, и вот уже за школьным двором показались панельные девятиэтажки. Красные номера домов Игнат заметил сразу: 14ый дом слева, а 16ый дом справа.

Тут только Игнат спохватился: а что он скажет?

В лифте оказалось чисто, хотя домофона на двери еще не поставили. Парень нажал на круглую кнопочку с шестеркой, привалился к желтой стене. Лифт привычно поддал в пятки…

Вот будет смех, если Петра вообще дома не окажется. По телефону голос был раздраженный. Не захочет тяжелого разговора — возьмет и смоется. И концов не найдешь, наверняка ведь есть, куда.

А если и впрямь придется драться?

— Драться приехал?

— Нет. Ирк… Ирину ищу.

— Ну заходи. Убедись. Тут до тебя уже побывали… Архаровцы ее батюшки.

Главный соперник Игната гостеприимно распахнул дверь.

— Разуешься?

Игнат осмотрелся. Длинная полутемная прихожая. Обои — полосатый рисунок зековских штанов. Прямо перед входом закрытая дверь в комнату; направо — выход в зал. Налево белые дверцы ванной, и поворот в кухню. Обычная двухкомнатка в обычном панельном доме. У стены низкая этажерка с обувью; над ней несколько крючков. На крючках черная кожанка и сине-белая ветровка, небрежно откинутые рукава открывают полосатые обои. За одеждой темнеет еще что-то, но в полумраке не разобрать. Зато хорошо видна черная вязаная шапка на верхнем рожке вешалки. Петр стоит напротив. Тапочки, черные джинсы, темносиняя водолазка, контрастным пятном — светлые волосы… По фигуре сто килограммов никак не дашь. Тяжеловат, но немного, совсем немного. Лицо простое и правильное, такие лица любят патрульные сержанты — сразу видно, что не кавказец. А Петру хорошие отношения с милицией важны: он торгует то ли сливочным маслом, то ли славянскими конфетами, и часто мотается в Москву на собственном микроавтобусе. Имеет репутацию непьющего и очень серьезного, «вполне способен составить счастье юной девушки»… Игнат слышал о нем краем уха; с ревнивым интересом смотрел на него во время редких визитов в клуб; в общем-то, обрывки информации, а вспомнить уже есть что. Ну, а смысл? Вот он вживую — вежливо ждет, пока гость опомнится. Спокоен. Так спокоен, что Игнату сразу вспомнились слова Усато-Полосатого: «У мастера выше второго дана Дан — уровень в школах восточных единоборств. До получения первого дана, отмечаемого черным поясом, человек считается учеником. Основатели школ имеют, как правило, восьмой дан. Говорят, что есть и десятый, но автор о таких людях даже не слышал. всегда расслаблены плечи». Крылов завистливо вздохнул. Петру подходило к тридцати. Он зарабатывал достаточно, чтобы иметь все, о чем Игнат пока мог только мечтать: красивый игровой костюм; добротный доспех от лучшего мастера; билеты на ипподром и поездки на любой престижный фестиваль; палатку и спальники; музыку и фильмы на дисках; любые книги с рынка и под заказ; наконец, сколько угодно конфет и напитков — чтобы угощать понятно, кого. Все Иринкины капризы и пожелания Петру было намного проще исполнить. С другой стороны, Петр все-таки был тяжелее на подъем, да и мечтал наверняка уже о машине, квартире побольше и получше — а не о фестивалях, доспехах да книгах. Но кто поймет женщин? Игнат вот не брался…

— Заходи, — Петру надоело ждать. — Драться не будешь, так хоть чаю попьем.

Игнат медленно разулся, сам не понимая, зачем. Часто ли Ирка здесь бывала? Она никогда не говорила.

Прошли влево, на кухню. Мебель там была самая обычная: угловатый холодильник; гарнитур хмурого пластика, ничуть не дороже Игнатового. И Петр перед приходом гостя, похоже, пил именно чай: неполная фарфоровая чашка стояла на углу стола.

Петр молча указал на табурет; гость молча уселся. Так же без единого слова Петр выдернул из мойки новую кружку, влил в нее заварку из пузатого фарфорового сосудика, потом наклонил над кружкой чайник с кипятком, подал гостю. Толкнул к Игнату сахарницу. Наконец, уронил тоскливое:

— Завидую!

Игнат вяло поднял глаза на соперника.

— Завидую! — повторил тот. — Объяснить? Или сам уже понял? Небось, старшие товарищи моралями тебе плешь проели… Ничего, что на «ты»? Знаешь, я давно тебя жду. Именно тебя. Кто еще может меня понять? Только человек, которому нравится та же девушка, что и мне!

Крылов молча кивнул. Ему было все равно. Такой тяжести в плечах он еще ни разу не чувствовал.

— … Вам сегодня намного проще, чем нам было. — говорил между тем Петр. — Вам сейчас, если захотел игрушку сделать, вот тебе книжек по костюмам на рынке до х… э-э, до хрена, вот тебе Инет с какой хочешь информацией… Захотел доспех — вот тебе на каждом углу железа какой хочешь толщины, нержавеющая проволока, хоть ж… м-м, в общем, жри-не-хочу. Всякие инструменты на базаре: и болгарки, и дрели, и заклепочники. Кузнецы по объявлениям открыто работают… Давай только деньги! А знаешь, что самое обидное?

Игнат знал:

— Что уже не прет. Что есть у тебя деньги и время… а играть уже не хочется. Хочется квартиру, машину, так?

Петр грустно кивнул:

— Мы из одного карасса. То есть, одной крови…

— Мы — кто? — спросил Игнат. И пожалел: он не собирался вступать в разговор. К тому, что давило на плечи, слова Петра не имели никакого отношения.

Петр пожал плечами:

— Ты, Ирина и я.

— На этой почве вы и познакомились, — саркастически подхватил Игнат. Язвить получалось само собой. Да и жаловался соперник привычно. Все, кому к тридцати подходит, одинаково кричат: «Завидую, мол!» А предложи время откатить — ведь никто не отдаст преимуществ возраста.

Петр глянул в окно: сквозь тюлевую занавеску синело сентябрьское небо. До вечера было еще далеко.

— Ты так и не понял. Издеваешься… Я бы, может, и хотел. Только мне туда уже не вернуться. Или, как это в песне: «Я сумею вернуться в тот двор — детства мне не вернуть все равно». На ваших играх дядька вроде меня уже смотрится бородатым бронтозавром, представь, а?… «Я тоже когда-то любил летать…» — процитировал Петр, но гость не понял, откуда.