Дети и тексты. Очерки преподавания литературы и русского языка - Надежда Ароновна Шапиро

первые четверостишия сделаны такими трудными для восприятия? Видимо, для того, чтобы читатели прочувствовали: такими же непонятными (и потому опасными) кажутся стихи поэта его матери.

Мы рассмотрели случай, когда общая логика произведения понятна и, выявив значение незнакомых или плохо знакомых слов, мы только уточняем уловленный смысл. А бывает, что все слова как будто известны, а смысл не складывается. Может быть, это потому, что у знакомых слов есть и незнакомые нам значения.

Вспомним оду М. Ломоносова 1747 г.:

Молчите, пламенные звуки,И колебать престаньте свет:Здесь в мире расширять наукиИзволила Елисавет[28].

«Пламенные звуки» воспринимаются нами как страстные, вдохновенные поэтические слова. Возможно, потому, что многие помнят строки из ответа А. Одоевского на пушкинское послание «В Сибирь»: «Струн вещих пламенные звуки /До слуха нашего дошли»[29].

Но почему, если императрица покровительствует наукам, поэзия должна умолкнуть и перестать потрясать мир? Можно заподозрить сложную мысль о противопоставлении искусств и наук. А все оказывается гораздо проще: «пламенные звуки» в стихах Ломоносова имеют другое, более земное значение, это звуки войны, пушечных выстрелов. Тогда получается, что в оде прославляются два великих деяния государыни: прекращение войны со Швецией (установление «возлюбленной тишины») и помощь Российской Академии.

Вставить пропущенное

М. Цветаева в одном из писем рассказывала, что ее стихотворение «Ода пешему ходу» было выкинуто из уже сверстанного эмигрантского журнала, и объясняла причину: «В последнюю секунду усумнились в понятности среднему читателю». Сознаемся, что нам могут быть не сразу понятны и другие стихотворения поэтессы, например это, выбранное для анализа на выпускном экзамене моей бывшей ученицей, кандидатом филологических наук Ольгой Шеманаевой:

В седину – висок,В колею – солдат,– Небо! – морем в тебя окрашиваюсь.Как на каждый слог —Что на тайный взглядОборачиваюсь,Охорашиваюсь.В перестрелку – скиф,В христопляску – хлыст,– Море! – небом в тебя отваживаюсь.Как на каждый стих —Что на тайный свистОстанавливаюсь,Настораживаюсь.В каждой строчке: стой!В каждой точке – клад.– Око! – светом в тебя расслаиваюсь,Расхожусь. ТоскойНа гитарный ладПерестраиваюсь,Перекраиваюсь.Не в пуху – в переЛебедином – брак!Браки розные есть, разные есть!Как на знак тире —Что на тайный знакБрови вздрагивают —Заподазриваешь?Не в чаю спитомСлавы – дух мой креп.И казна моя – немалая есть!Под твоим перстомЧто Господень хлебПеремалываюсь,Переламываюсь[30].

Стихотворение может обескуражить тем, что в нем что‑то важное кажется пропущенным и оттого неясны связи между, в общем, понятными словами. Значит, надо начать с синтаксиса. Первое предложение состоит из трех фрагментов. В двух между существительными (одно в винительном падеже с предлогом, другое в именительном) тире, в третьем вместо существительных местоимения («в тебя» и легко восстанавливаемое по форме глагола и потому не названное я), а кроме этого есть сказуемое «окрашиваюсь» и слово «небо», синтаксическая функция которого неочевидна, но скорее всего это обращение. Логично предположить, что перед нами бессоюзное сложное предложение и в первых двух простых (неполных) можно восстановить то сказуемое, которое названо в третьем. Третий фрагмент – главный: и потому, что от первого лица, и потому, что слов больше. Как с ним связаны первые два? Возможно, это сравнения. Восстановим все пропущенные связи, и предложение приобретет некоторую определенность, конечно, утратив при этом всю красоту и ту невероятную энергию сжатия, которая отличает поэтическую манеру Цветаевой.

<Как висок окрашивается сединой,

как солдат приобретает цвет окопной грязи или дорожной пыли,

так я уподобляюсь тебе; если ты небо, то я море, и ты отражаешься во мне>.

Вчитываясь во второе предложение первой строфы, важно понять, что «как» здесь не сравнительный союз, а что‑то вроде частицы, придающей высказыванию характер эпического фольклорного повествования (ср. «Как во городе было во Казани»). А «что» – именно сравнительный союз: <Я оборачиваюсь на каждый слог, как на тайный взгляд>.

Подобным образом прочтем и вторую строфу: <Как отваживается (бросается) в перестрелку скиф…>

В общем, синтаксический строй стихотворения стал понятнее. Теперь попытаемся разобраться в том, о чем, собственно, это стихотворение.

В нем два героя: «я» и «ты». Точнее, героиня, от чьего лица ведется речь, и адресат, к которому речь обращена. Что о них известно? Они оба необычны и огромны (как небо и море; вспомним, что Цветаева писала о своей «безмерности в мире мер»). Между ними таинственные отношения, особая связь; героиня очень чутко и сильно откликается на все, что исходит от героя («оборачиваюсь, охорашиваюсь, останавливаюсь, настораживаюсь, переламываюсь, перемалываюсь»). Чуть внимательнее вглядевшись, понимаем: герой – поэт, ведь описана реакция героини на слог, стих, строчку, знак препинания. Не будем вдаваться в подробный анализ – оставим это читателям.

Зададимся вопросом: нужно ли знать подлинное имя адресата и то, что называется «историей создания»? Во всяком случае, не лишне. Необходимо ли получить такое знание до знакомства с произведением? На этот счет существуют разные мнения. «В седину – висок…» – отклик Марины Цветаевой на книгу стихов Бориса Пастернака «Сестра моя – жизнь». Если это известно заранее, возникает опасность, что стихотворение станет рассматриваться в основном как иллюстрация к эпизоду частной жизни великих людей. Акцент смещается. А главное можно увидеть и без внетекстовых сведений. Как было сказано в давнем ученическом сочинении, «это стихотворение – о встрече двух Поэтов, о том, что один признал другого, и о любви, в которую переходит это признание».

Просто загадки

Камнем преткновения для неопытного читателя может оказаться слово, употребленное в переносном значении. Особенно часто в стихах встречаются метафоры – скрытые сравнения. Их можно разгадывать, как загадки, которые, в сущности, устроены по тому же принципу: придумывается, на что похож загадываемый предмет, и вместо него подставляется то, с чем сравнивают; получается нечто необычное, иногда смешное, иногда таинственное или вызывающее какие-нибудь другие, часто довольно сложные чувства.

Читаем у Пастернака:

А затем прощалось летоС полустанком. Снявши шапку,Сто слепящих фотографийНочью снял на память гром[31].

Так начинается одно из стихотворений сборника «Сестра моя – жизнь». Нетрудно (и радостно) догадаться, что фотоснимки на память (со вспышкой) – это молнии поздней летней ночной грозы.

Не всегда сразу, но, как правило, без ошибки расшифровывается и метафора из стихотворения И. Анненского:

Вот сизый чехол и распорот, —Не все ж ему праздно висеть,И с лязгом асфальтовый городХлестнула холодная сеть…[32]

Ясно, что речь идет о дожде. Вообще, природные явления угадываются легче. А вот более сложная задача:

Зажим был так сладостно сужен,Что пурпур дремоты поблек, —Я розовых, узких жемчужинГубами узнал холодок.О сестры, о нежные десять,Две ласково дружных семьи…[33]

По первому четверостишию можно с натяжкой предположить, что здесь говорится о губах возлюбленной, хотя это и маловероятно, потому что губы героя называются прямо. Но продолжение с числительными все ставит на место: это женские руки.

Во всех рассмотренных примерах нужно было разгадать существительные: чехол – туча, сеть – дождь, семьи – кисти рук, жемчужины – ногти…

Но бывает и по-другому. Вот отрывок из