Похоже, придется идти пешком. Дальнейшие мемуары - Георгий Юрьевич Дарахвелидзе

красоты, на то, чтобы изгнать любую радость и невинность. Которые уничтожали на наших глазах детей, пытавшихся что-то сделать, чтобы другие начали смотреть хорошие фильмы, а не дерьмо, или хотя бы иметь выбор. Которые говорили на все предложения: ну что вы преувеличиваете, это кино десятого порядка по сравнению с Пазолини.

СОСТРАДАНИЕ

Вопрос в том, почему люди, которые внутри все понимают, и знают, что у них осталось не так много времени на то, чтобы спастись, не только не меняют резко свои взгляды, чтобы послужить идеалам добра, но даже где-то начинают намеренно отстаивать свои старые идеи, почти иррационально противореча внутреннему знанию. В молодости мы думали, что они делают это потому, что эти люди — просто злодеи, они сознательно выбрали сторону зла и продолжают ему служить. Но это было бы не так страшно, как то, что они — вовсе не злодеи: они все понимают и не позволяют себе спастись из чувства вины; их продвижение отживших свой век концептов и в то время, когда это всем давно понятно, выступает не попыткой спасти имя и репутацию, оградившись от тех нападок, застолбить старую концепцию, а бессознательным желанием саморазрушения: созидательным было бы написать другое или хотя бы промолчать, но не писать прямо противоположное. Старик, проживший жизнь с идеей всеобщей вины, не позволяет себе невинность, и, как кажется молодому человеку, выбирает намеренно и дальше спускать свою жизнь в унитаз, культивировать свое уродство, из сочетания искреннего отторжения и самонаказания. Они, может, и все понимают, что эти молодые, с их невинностью, величием и теми идеалами — правы, но они не могут себе все это позволить. Возможно, кто-то из них и является служителем зла, но это было бы слишком просто и слишком решаемо. Большинство так запуталось в заблуждениях, понастроенных заслонах, что уже не отличают добро от зла. Что кроме жалости можно проявить к тем, кто осознал к концу жизни, что на каком-то этапе не просто впал в заблуждение, но, глядя на их последствия, поддался силам зла, и передал это знание десяткам других людей. Самое интересное, что они делают это бессознательно — как бы закрывая это сознание посредственности, и в этом тоже было проявление женского ума. Когда-то в 60-е можно было верить в идеалы искусства, сложившиеся на глазах, а потом что-то произошло, и они сами не заметили, как стали служителями зла. И тем, что заставило их поставить себе заслон от этой мысли, было американское кино четвертой четверти. Они увидели себя крестоносцами, несущими знание об искусстве во времена всего упадка культурного и нравственного уровня. Третья четверть не без смекалки придумала миллион оправданий своей безнравственности; сделала слово «праведник» ругательным: жизнь не черно-белая, все сложнее. Третья четверть была невероятным рассадником беспринципности, порока. Невероятная заносчивость этой четверти, думавшей, что выросла умнее, гуманистичнее, философичнее тех, кто был до нее, обратилась обвинением четвертой — хотя в сравнении с Пазолини «Рокки» в тысячу раз более достойный фильм в человеческом плане. Кто они такие, выяснилось в пятой (первой четверти нового века) — на ее фоне они все показались полными ничтожествами — где они столкнулись с людьми какой-то новой формации, которые не любили плохое голливудское кино, но знали больше их — и Брайана Форбса, и Феллини и т. д., и тогда они стали защищаться, кусаться, грызть зубами — идти на самые чудовищные подлости, только бы не уступить свое место. Для них отдушиной стало новое поколение интеллектуальной молодежи, тех, кто пропустил эпоху видео и не заразился американизмом, и потому поставил себя и над теми, кто это сделал до них, и над сверстниками, не пропускавшиими новинок современного кинопроката.

ПРЕМЬЕРА «ДОМА»

В начале года, когда проходили тестовые просмотры этого фильма, казалось, подъем настроений уже заметен настолько, чтобы киноведы старой закалки могли что-то с ним сделать, и если даже им не стыдно будет открыть рот, их голоса будут забиты возгласами и молодых людей, которые хотят смотреть хорошее кино в России. Оказалось, что закрутка стала лишь сильнее, а молодым, кто хотел что-то про него написать, велели помалкивать. Олегу пришлось пострадать еще раз, ради создания прецедента. Критики не заметили, как спустя неделю на экраны вышел римейк «Соломенных псов», который содержал размышления о русских и Боге с той же стороны и даже был совсем как фильм Олега Погодина в том, как его темой была возможность морали и невинности в мире, где есть женщины (оба режиссера — кинокритики).

Его тут же обступила вся интеллигентская среда: тот или другой, глотая ртом воздух, как рыба, пытались нахватать с потолка причин, по которым его фильм не является хорошим, потому что если этот или какой-то фильм не является хорошим, им будет легче жить — кому долго, кому не очень. На своем примере Погодин узнал, что в России режиссеру снимать хорошие фильмы не полагается: что Россия — это заговор против искусства, и она считает, что в нем должны участвовать все, поэтому на того, кто пытается выйти из этого сговора, она тут же набрасывается, чтобы уничтожить. Картину после долгих пертурбаций, когда толпы простых зрителей убеждали выпустить ее в прокат максимальным количеством копий, все-таки каким-то образом, нетрудно понять, каким и почему, слили. Еще она попала в особый момент. «Тинтин» Спилберга вышел в России, как и в других странах Европы, на два месяца раньше, чем в Америке, а потому еще попал на фильм «Дом». Осенью 2011-го по ТВ одно за другим прошли шоу про оперу и балет, в начале ноября в Калининграде родился 7-миллиардный житель земли. Понятно, что Погодин еще надавал интервью, и журналисты заклевали его за громкие, потенциально скандальные фразы для заголовков, вроде «Станиславский — это последнее пристанище бездарей» или «Россия — антикинематографичная страна». Думать, что убийство картины было политическим или бизнес-заказом — делать честь кинокритикам, ведь если и они писали все это искренне, это говорит не лучшим образом об их профессиональных способностях.

Бабская трактовка фильма «Дом» как фильма «Догвиль» — «эти люди заслужили умереть» — появилась в этой среде киноведов и кинокритиков и лишь еще раз указала на половые признаки этой среды, независимо от ее пола. Можно только снова поразиться, до какой степени эта среда понастроила себе заслонов от природы мужчины, чтобы вообще не чувствовать то начало, что стоит за этим фильмом, за характером режиссера, столь очевидным образом. Если для женщины это простительно — ее аморальность и легкое, не требующее усилий отступление от христианских канонов (те