Отрицание смерти - Эрнест Беккер

Но в то же время, как говорили восточные мудрецы, человек – червь и корм для червей. В этом и есть парадокс: человек и вне природы, и безнадежно застрял внутри нее. Он двойственен, находясь одновременно и среди звезд и будучи запертым внутри задыхающегося тела с трепещущим сердцем. Когда-то это тело принадлежало рыбе, и до сих пор несет на себе подтверждающие это следы жабр. Оно – материальная мясистая оболочка, чужеродная своему владельцу во многих смыслах, потому что является самом странным и наиболее отвратительным образованием, истекающим кровью, увядающим и умирающим. В буквальном смысле слова человек делится надвое: он воспринимает себя как уникальное существо, возвышаясь над окружающим миром; и в то же время уходит на несколько футов в землю, чтобы слепо и бессмысленно сгнить, исчезнуть навсегда. Это пугающая дилемма, в которой приходится существовать и с которой жить. Низшие животные, к примеру, избавлены от такого болезненного противоречия, так как у них недостаточно символической идентичности и следующего за ней самосознания. Они лишь всего-навсего двигаются рефлексивно, ведóмые своими инстинктами. Если они вообще останавливаются, то это всего лишь физическая пауза; внутри они остаются безымянными, и даже у их лиц нет имен. Животные не знают, что пришла смерть, и продолжают мирно пастись, пока рядом падают их собратья. Они живут и исчезают с одной и той же опрометчивостью: несколько минут страха, пара секунд боли, и все кончено. Но жить всю жизнь, будучи обреченным на смерть даже в мечтах и в самые солнечные дни – это что-то особенное.

Только если вы позволите этому парадоксу полностью захватить ваш разум, вы сможете понять, насколько эта ситуация невозможна для животного. Я считаю, что те, кто утверждает, что полное осознание человеком своего состояния может свести его с ума, правы – абсолютно правы. Дети иногда рождаются с жабрами и хвостами, но это не афишируется, а наоборот, тщательно скрывается. Кому захочется увидеть в нас тех самых животных, которыми мы на самом деле являемся, скребущимися и задыхающимися без воздуха в недостижимой для понимания вселенной? Думаю, такие образы прекрасно иллюстрируют пугающее высказывание Паскаля: «Людям настолько необходимо быть сумасшедшими, что не быть таковым – это просто еще одна форма сумасшествия». Необходимо, потому что экзистенциальный дуализм создает невозможную ситуацию, а точнее – мучительную дилемму. Сумасшедшими, потому что, как мы увидим в дальнейшем, все, что делает человек в своем символичном мире – это попытка отрицания и преодоления его гротескной судьбы. Он буквально доводит себя до слепого забвения социальными играми, психологическими уловками, личными заботами, настолько далекими от реальности его положения, что являются формами безумия – безумия, на которое все согласились, общего безумия, замаскированного и облагороженного безумия, но все же безумия. «Черты характера» – говорит Шандор Ференци[32], один из наиболее блестящих умов среди ранних психоаналитиков ближайшего круга Фрейда – «это тайные психозы». Это не самодовольное остроумие, проявленное молодым ученым, опьяненным собственной убедительностью и успехом. Это зрелое научное суждение, вызванное наиболее разрушительной самоактуализацией, когда-либо проявленной человеком в попытке понять себя. Ференци мог видеть насквозь через любые маски, строгие, улыбающиеся, серьезные, удовлетворенные – все те, что люди используют, чтобы пустить пыль в глаза миру и самим себе по поводу собственных психозов. Совсем недавно Эрих Фромм задавался вопросом, почему большинство людей не сошли с ума перед лицом экзистенциального противоречия между символическим «я», которое, кажется, придает человеку бесконечную ценность во вневременной схеме вещей, и телом, которое стоит около 98 центов. Как совместить эти две стороны?

Чтобы понять весомость дуализма человеческого состояния, мы должны знать, что ребенок не в состоянии понять ни одну из его составляющих. Наиболее характерная его черта заключается в том, что он не по годам развит и не готов к жизни; над ним нависает весь мир и он сам нависает над собой. С самого начала ребенок представляет собой изысканную сенсорную систему, которая очень быстро развивается, чтобы понять все его чувства по отношению к миру с наибольшей точностью. Добавьте к этому быстрое развитие языка и самоощущения, после чего взгромоздите все на беспомощное детское тело, пытающееся правильно и безопасно понять окружающий мир. Результат нелеп. Ребенка переполняет опыт дуализма внутреннего «я» и тела с обеих сторон, поскольку он не может быть хозяином ни одной из них. Он еще не стал уверенным социальным «я», искусно управляющим символическими категориями слов, мыслей, имен или мест – или особенно временем, этой великой для него загадкой; он даже не знает, что такое часы. И в то же время он не взрослое функционирующее животное, способное работать и производить потомство, совершать серьезные дела, подобные тем, что происходят вокруг него. В любом случае он не может «вести себя, как отец». Он будто бы чудесен в своей неопределенности. В обоих половинах своего опыта он лишен права собственности, в то время как впечатления продолжают сыпаться на него, а тело переполняют все новые ощущения. Он вынужден составить о них какое-то представление, установить с ними свое родство. Будут ли мысли управлять телом, или тело – мыслями? Все не так просто. Здесь не может быть ясно очерченной победы или четкого решения той дилеммы, в которой человек находится. Это его проблема с самого начала жизни и на всем ее протяжении, но пока он всего лишь ребенок, чтобы как-то справиться с ней. Детей преследуют символы, смысла которых они не понимают, вербальные требования, которые кажутся пустяками, а также правила и кодексы, которые зовут их оставить удовольствие, которое четкого выражает их естественные энергии. И когда дети пытаются овладеть своим телом, притворяться, будто его вовсе нет, вести себя как «маленький взрослый», тело внезапно берет над ними верх, выплескивая рвоту или экскременты – и ребенок разражается слезами от растаявшего как дым ощущения себя в качестве чистого символического животного. Часто ребенок какает в штаны или продолжает мочиться в кровать, протестуя против навязывания искусственных правил: он как будто говорит, что тело есть его основная реальность, и что он хочет остаться в простом физическом раю, а не быть выброшенным в мир «правильного и неправильного».

Таким образом, мы прямо и остро осознаем, что то, что мы называем детским характером, есть modus vivendi[33], достигнутый после самой неравной борьбы, через которую должно пройти любое животное; борьбы, которую ребенок никогда на самом деле не может понять, потому что не знает, что с ним происходит, и почему он реагирует именно так, или то, каковы на самом деле ставки в этой борьбе. Победа,