Женские причуды - Стефани Лессинг

— Потому что у тебя месячные, Хлоя, и я не могу ни с кем говорить, пока не выясню, в какой именно момент это случилось.

— Зачем? Какая разница? — спрашиваю я и тут же понимаю, что ее беспокоит. До или после интервью? Вот в чем вопрос, верно? Снимаю юбку, пихаю ее в пакетик, потом в пакет из супермаркета, а потом в красивый пакетик. Отнесу ее в химчистку в другой части света. Обернувшись полотенцем вокруг талии, я начинаю вспоминать сегодняшний день шаг за шагом. Долго думать не приходится.

— Слушай, многие девочки в приемной захихикали, когда я сказала «Простите, какое сегодня число?», — сообщаю я Зое. — Это не слишком смешно, верно? Конечно, если у говорящей нет огромного пятна от месячных на юбке.

После неожиданного хихиканья и самого интервью я привстала со стула, чтобы поправить портфель. Когда я обернулась, Руфь откровенно смотрела на нижнюю половину моего тела, что можно было объяснить тысячью способов. Похоже, ее всего-навсего поразило количество крови, льющееся из меня без моего ведома. Так-так-так! Пока я сидела в кабинете моей новой начальницы, у меня жутко заболел живот. Такое случалось со мной каждый месяц с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Перед тем я почувствовала холодок между ног, который с присущей мне гениальностью приняла за волну счастья. Ясно. Пятно видели все.

Зоя заходит в ванну и отталкивает меня в сторону. В таких случаях ее порой начинает мутить от горя. Очень вероятно, что даже вырвет. Я выхожу наружу, потому что не переношу рвоту. Сестра не в силах вынести мой позор, она все еще считает, что должна защищать меня от подобных неприятностей. Но дело уже прошлое, а помочь мне разобраться со случившимся Зоя не в состоянии, потому что склонилась над унитазом, поэтому… надо помочь ей.

— Может, меня и взяли на эту работу, потому что они принимают только людей, которые являются на собеседование с неприличным пятном на одежде.

Ответа нет. Звуки рыгания.

— Если бы не заметное пятно на юбке, — пробую я снова, — могло оказаться, что начальница смотрит на меня по другой причине — ну, по которой девушки смотрят друг на друга. Нехорошо бы вышло, если она бы влюбилась в меня, — кричу я из коридора.

Рыгание.

Вдруг она заболела?

— Я ужасно хотела работать там и в конце концов могла выйти за нее замуж, но лесбиянка из меня никакая. Ты же знаешь, как я не люблю волосы на теле.

Сработало!

— Перезвони Майклу, — говорю я.

Зоя держится за голову, но я вижу, что ей лучше.

Майкл готов дожидаться сколько угодно, пока моя сестра перезвонит ему. Он очень терпеливый и хорош собой — в особом, небрежном и мрачноватом стиле. Все удивляется, как две сестры могут быть настолько разными. Ему и невдомек, насколько мы похожи. У нас даже имена рифмуются. Порой слишком умные люди не замечают самые очевидные рифмы.

Я принимаю душ и мою голову, размышляя, что бы надеть завтра. Выйдя из ванной, накидываю халат и причесываюсь.

Сестра говорит с Майклом по телефону, в основном о каком-то тенденциозном репортаже, хотя и о Нью-Йорке. Меня ужасает мысль о том, что сестра уезжает. Конечно, это было запланировано, однако жить в большом городе одной мне пока не приходилось, и совсем не хочется.

Я иду к платяному шкафу и начинаю вытаскивать вещи. Мысленно я свела выбор или к длинной черной юбке в складку, или к короткой черной замшевой — с любой из них можно надеть черную водолазку с коротким рукавом. Есть другой вариант — новый черный костюм, под который пойдет боди с вырезом лодочкой или блузка в узкую полоску. Разумеется, пошло бы и простое платье. Но у меня его нет, поэтому сразу вычеркиваю из списка.

Или отказаться от идеи черного на черном и надеть красивую одежду пастельных тонов? В конце концов, скоро весна (всего через несколько месяцев), и я могла бы прийти в голубом кашемировом свитере, широких синих брюках и новом любимом ремне с серебряной пряжкой. С таким нарядом отлично будут смотреться туфли в цветочек от «Прада». Не следует забывать и про коротенькую коричневую юбку в полоску и кремовую футболку. К ним подходит ремень с прострочкой, который мне уже разонравился. С другой стороны, я не вынесу целый день в коричневых ботинках, которые подходят к такой одежде. А возможности найти другие нет. Зачем я только бросила поиски вчера, пока было время!

Я довожу кучу посреди спальни до той величины, когда еще можно пересечь комнату. Пришло время украшений. И тут мне звонит мама. У нее прямо шестое чувство. Стоит мне задуматься, что надеть, она тут как тут. И непременно выскажет свое мнение.

Мама ростом пять футов восемь дюймов и недавно вступила в клуб «Светлые волосы нас очень красят». У нее слегка восточный вид, что очень странно, поскольку мы все евреи. Высокие скулы разве что не вонзаются в глаза. Не исключено, что она самая красивая женщина на Земле, и дело не в том, что она моя мама. Кто увидит, тот поймет. Когда она решила покраситься в блондинку, сочетание черных глаз, невозможно высоких скул и идеальных зубов оказалось даже чрезмерным. Она не может пройтись по улице, чтобы каждый первый встречный не обернулся. Мне приходилось брать ее под руку и быстро вести через толпу, выкрикивая всякие ругательства, чтобы к ней не успели пристать.

Она и не догадывается, как ошеломляет людей. Зато я знаю. Когда я знакомлю ее с кем-нибудь, мне всегда хочется сказать: «Представьте себе, это моя мама».

Я очень беспокоюсь за нее, когда она ходит одна. Мама вечно бродит по улицам, улыбаясь, со своей идеальной осанкой, даже не предполагая, что мужчины обращают на нее внимание, а все женщины невольно надеются, что ее ударит молния. А она идет себе, и мысли ее полны невинной радости. Мама никогда не думает, куда направляется, поэтому часто умудряется заблудиться. Она так прочно связана со мной и Зоей, что даже тысячи миль ей не помеха. Когда мы с сестрой идем по улице в Манхэттене и сворачиваем налево на Пятьдесят седьмую улицу, мама делает тот же поворот, даже если сама она при этом на Уорт-авеню в Палм-Бич. По-моему, она подсознательно стремится следовать за своими детьми, чтобы удостовериться, что их не сбила машина. Мы с Зоей всегда отвлекали ее от дел насущных.

Однажды она явилась в мою школу в спортивном лифчике и колготках, потому что я забыла ленч. Вероятно, мама решила, что я умру без бутерброда с тунцом, и в панике выбежала из дома. Она нередко показывалась в школе наполовину одетая. Со временем друзья привыкли к ней. Они просто показывали на окна и говорили:

— Вон идет твоя мама в шапочке для душа, несет тебе варежки.

Поразительно, как двое стандартных детей вышли из чрева такой женщины. Удивительно и то, что я люблю ее. По идее, мне следовало ужасно злиться, что она не передала мне свои высокие скулы.