Отрок - Евгений Красницкий

— Врешь! — Мишка понял, что почти выкрикнул это свое «врешь» и понизил голос. — Пока человек о проклятье не узнает, оно на него не действует. Так?

— …

— Так или нет?

— …

— Ну, как хочешь, я ухожу.

— Так. — Признание явно далось волхву с трудом, деланное спокойствие пропало, на лице проступило выражение жгучей ненависти.

— Когда ей черную весть передали? Ну!

— Не понукай, не запряг. — Огрызнулся пленник, но было заметно, что это он так — для удовлетворения самолюбия, расскажет же правду. — Как узнал, что у нее младенец в моровое поветрие помер, так и велел ей передать, что детей у нее больше не будет… живых.

— Понятно. Повернись, веревки перережу.

Мишка перехватил стягивающие волхва веревки кинжалом и снова попятился к двери. Как выяснилось, боялся он зря — волхв действительно не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Неизвестно сколько времени его держали связанным, может быть, с самого захвата городища. Тогда дело могло кончиться скверно. Но нет, вязать пленных ратнинцы умели, волхв ругнулся сквозь зубы и попытался растереть руки. Получалось плохо, и Мишка решил немного успокоить волхва:

— Не спеши, время есть.

— Кто она тебе? — Поинтересовался волхв.

— Татьяна? Тетка.

— Что ж не спрашиваешь, как заклятье снять? — Пленник, видимо окончательно поверив в близкое спасение, разговорился.

— Сам знаю.

— Ну уж… — Удивление было искренним, волхв даже даже перестал растирать затекшие руки.

— Все просто. — Спокойно объяснил Мишка. — Сделаю куклу, проткну ей иглой живот, потом на глазах у Татьяны эту иглу выну, а куклу сожгу. Какие при этом слова нужно говорить, тоже знаю. Ничего сложного.

— Нинея научила?

— Сам — не дурак.

Волхв пожал плечами и снова принялся восстанавливать кровообращение в руках. Некоторое время тишину в сарае нарушало только его сопение, потом волх, словно спохватившись, спросил:

— Что со Славомиром, знаешь?

— Убит.

— А те, кто с ним уходил?

— Тоже.

— Точно знаешь? — Волхв вперился в Мишку недоверчивым взглядом. Только слышал или сам видел?

— Сам трупы видел. А Славомира без лица и языка, в лесу оставили, с подрезанными жилами.

— За что? — Волхв снова замер без движения, ожидая ответ на свой вопрос.

— Он внуков своих убить пытался — сыновей Татьяны. Оба ранены, но жить будут. В том бою всех трех сыновей Славомира убили, получается, что он близких родственников между собой стравил — дядьев с племянниками. Потому с ним так и поступили.

— Совсем сдурел старый… — Пробормотал волхв себе под нос, но Мишка услышал.

— Тебе видней — сдурел, так сдурел. Весть запомнил?

— Грек Илларион, полк воинов-монахов.

— Верно. — Мишка утвердительно кивнул. — Встать можешь?

— Сейчас… ох! Сейчас, погоди немного, уже отходит. Так Корзень из-за этого на городище пошел?

— Почему ты его так зовешь? — Мишка тут же ухватился за возможность получения новой информации.

— Его так… — Волхв, пыхтя, изо всех сил растирал себе ноги. Один человек назвал… перед смертью. Провидцем был. Предрек, что если Корзень со Славомиром схлестнутся…

— Не со Славомиром! — Напористо перебил Мишка. — Он другое имя назвал! В Перуновом братстве у вех иные имена, так же, как у Корнея — Корзень. Так и у Славомира…

— Ты!.. — Волхв отшатнулся к стенке сарая и на лице его вновь проступила ненависть. — Ты кто такой?

— У Нинеи спросишь. Если разрешит. — Мишка, на всякий случай извлек из ножен кинжал и демонстративно подбросил его несколько раз. — Поднимайся и пошли, на ходу быстрее разомнешься.

До лаза в тыне добрались без приключений, волхв на непослушных ногах двигался даже медленнее, чем Мишка на костылях. Уже выбравшись наружу, и окончательно поверив в освобождение он вдруг обернулся и обратился к Мишке.

— Эй, парень! Кукле под одежку напихай чего-нибудь, как будто беременная, и… на-ка вот, Татьяна узнает. — В руке у волхва, неизвестно откуда появилась толстая бронзовая игла, тупой конец которой был изготовлен в виде головы языческого идола. — Сначала вытащи, потом обломи или перекуси клещами. Так правильно будет. От кого Нинее поклон-то передать?

— От Михайлы.

— А по-нашему тебя как?

— Ждан. Только, она меня, все равно, Михайлой зовет. Скажи: скоро навещу, только нога подживет.

— Михайла! Михайла! — Опять прервал мишкины воспоминания голос старосты Аристарха. — Да что ты сегодня сонный такой? Очнись! Слышишь о чем спрашивают?

— О чем, Аристарх Семеныч?

— Ну, совсем сомлел. Самому-то отцу Михаилу грамота была? Он же на порог прислугу не пустит, мол, нельзя чернецу.

— Была. — Отрапортовал Мишка. — С пастырским увещеванием и разрешением от некоторых монашеских обетов до того времени, как выздоровеет.

— Ага. Ну, тогда ладно. А почему грамоты с тобой передали, а не с Корнеем Агеичем?

— А про отца Михаила секретарь епископа почему-то меня расспрашивал. И еще один монах — Феофан. Он-то мне грамоты и передал, а почему мне — не знаю.

— Ладно, с этим решили. — Староста обвел глазами собравшихся. Вроде бы все, или еще о чем-то забыли?

— Забыли! — Выступил вперед десятник Пимен. — Ты сам намедни обещал.

— И охота тебе, Пиня, впустую время тратить! — Не очень настойчиво попытался возразить староста.

— Не впустую! Дело важное, и от него благополучие всех нас зависит!

— Так, слушайте: — Аристарх повысил голос. — Десятник Пимен и с ним еще… Пимен, сколько вас?

— Еще семнадцать.

— Десятник Пимен и с ним еще семнадцать человек предлагают… как бы это… да ну тебя, Пинька, сам рассказывай!

— Я — десятник четвертого десятка, обозный старшина Бурей и еще шестнадцать человек — все достойные мужи и бывалые воины, а так же крепкие хозяева — хотим, чтобы вы задумались над тем, что сотня наша слабеет. — Начал торжественным голосом Пимен. — Сами сегодня убедились: полных десятков у нас только три, двух десятков нет вообще, еще один докатился до такого позора, что и говорить противно. Трое десятников остались без ратников, а это значит, что и еще трех десятков у нас нет. Терпеть такое дальше нельзя, с этим, я думаю, и сотник наш согласен. Так, Корней Агеич?

— Беды наши любой перечислить может, — отозвался Корней — что предлагаешь-то?

— Но с перечисленным ты согласен?

— Согласен.

— Теперь еще одно. — Продолжил Пимен. — Опять же сегодня вы все убедились: в селе тесно, тын обветшал, надо расширяться…

Кто- то из ратников перебил:

— Так решили же: после Велесова дня, как с жатвой управимся…

— Слыхали? — Пимен повысил голос. — Даже и сроки назначаем, как язычники! Нет, чтобы сказать: после дня поминовения благоверных мучеников Бориса и Глеба! Нас для чего сюда прислали больше ста лет назад? Свет Христианской Веры во тьму языческую нести! А мы что? Дошло до того, что епископ Туровский нас небрежении упрекает! Так вот: Корней Агеич, — Пимен обернулся к сотнику — тебя князь над нами снова поставил. С этим не спорим — князю виднее, но что ты со всем этим делать собираешься?

— С чем "с этим"? — Глосс деда был холоден, как лед.

— Повторю еще раз, мне не трудно. — Пимен обернулся к своим сторонникам, словно ища поддержки, и Мишка понял, что чувствует себя десятник вовсе не так уверенно, как хочет показать. Тем не менее, говорить он продолжил вполне бойко. — Ратная сила уменьшается, жилье и крепость наша ветшает, вера православная ослабевает. Так и будет дальше или ты как-то все это исправлять собираешься? Если собираешься, то как?

— А сам что-нибудь предложить можешь? Или только беды перечислять способен? — дед в точности повторил свой предыдущий вопрос, только слова местами поменял.

— Могу. — Пимен снова оглянулся на свой десяток. — Для пополнения воинской силы — звать воинов со стороны. Для содержания в порядке села — допускать на сход всех мужей, имеющих в селе свое хозяйство, а не только ратников. Для укрепления веры — не селить язычников внутри села, а построить посад за тыном.

— Все? — Голос деда по-прежнему был совершенно лишен эмоций.

— Все, Корней Агеич. Если можешь предложить что-то получше — говори, а если не можешь, тогда давай то, что я сказал, сделаем.

— Что скажете, честные мужи сотни ратнинской? — обратился дед ко всем собравшимся.

Шум, постепенно нараставший по мере того, как Пимен излагал свое мнение, грянул в полную силу. Дед спокойно сидел в седле, давая эмоциям выйти наружу в криках и спорах.

"Пимен абсолютно прав, по крайней мере в том, как он перечислил недостатки. Можно подумать, что он сдает зачет по управленческим патологиям.

Во- первых, десинхронизация. Необходимые решения недопустимо запаздывают: либо не принимаются вообще, либо дело затягивается.