Одарю тебя трижды - Гурам Петрович Дочанашвили

ее обтянутых перчаткой пальцах сверкали кольца, высокий воротник подпирал подбородок, так что вид у нее был строгий, однако не в меру длинный разрез платья при каждом шаге обнажал белоснежную ногу. — Мы в гости пришли.

— В гости?!

— Да… Знаете… Как бы вам сказать… всех нас интересует один… Не поймите нас дурно, но мы очень хотим… нам нужно…

— Что вам нужно? — ничего не понял Жоао.

— Нас интересует один человек, мы все хотим видеть одного… Если б вы знали… — затараторила другая женщина — с серьгой почему-то в одном ухе! — Ужасно жарко. Дороги здесь кошмарные, перед Лолитой ящерица выскочила.

— Сидели б дома, раз боитесь ящериц…

— Мы бы сидели, но тот, кто нам нужен, не приезжает больше в Город ярмарок, и мы сами пришли к нему…

— Кто он…

Женщины засмущались, кроме той, что была в строгом платье с длинным разрезом, — она высокомерно расхаживала поодаль.

Потом одна из них сказала:

— Мы сестры Мануэло.

А женщина с вуалью подтвердила:

— Да.

— Во-от оно что-о, — протянул, кривя губы, Жоао.

Но тут разоткровенничалась женщина в платье с глубоким вырезом:

— А я не желаю лицемерить, подобно вам, и ничуть не стесняюсь признаться, что люблю его.

— Что тут происходит?! — прозвучало вдруг строго.

Все женщины разом притихли, оробело уставились на конселейро.

— Что вам угодно?

— Мануэло им угоден, Мануэло, братец их… — съязвил Жоао. — Говорил же я вам, конселейро, не принимайте вертопраха, что у нас с ним общего, вон поглядите, какие дамочки заявились к нему из Города ярмарок… А кто их привел? Расфуфыренный дон! Против них обоих возражал я, как в воду глядел — взбаламутили они Кану дос.

— Этим женщинам не взбаламутить Канудоса, Жоао. — Мендес Масиэл разглядывал необычных гостей. — Желают побеседовать с Мануэло?

— Побеседовать — как же.

— Хватит, Жоао, возьми себя в руки. Рохас, разыщи-ка Мануэло.

А Мануэло и не чуял, что над ним нависло, — лежал себе на берегу реки, освежаясь в воде, блаженствовал на солнце.

— Как дошли, дон Диего?

— Хорошо, конселейро, я пустил в ход артистизм: сбивая его с толку, создавал впечатление, будто тайным ходом веду. Полз у меня по песку, а если приподнимал голову, я стучал по ней локтем, будто бы о свод ударяется. А для вящей убедительности песо-чек сыпал ему на голову время от времени. Пусть думают, что мы подземным ходом пробираемся к Канудосу!

— А женщин этих где взял?..

— Перетащив хале-капрала через каатингу, не снял с его глаз повязки, так бросил на землю, а сам укрылся, дожидаясь, когда головорезы Наволе наткнутся на него. Наконец капрала подобрали, и я пошел назад, вот тут и приметил их — топчутся у каатинги, не знают, как быть. Что мне оставалось, конселейро, простите, если виноват, очень уж молили — не устоял я. Завязал им, конечно, глаза, к тому же приглянулась мне одна и… И вообще… мог ли я, истинный кабальеро, довольствоваться прогулкой с одним лишь капралом!

Но женщины не слушали его — сам Мануэло, сам веселый вакейро, подходил к ним, они сияли, даже строго одетая приподняла тонкую вуаль. Он шел, вольный, беспечный, статный, неся благодать реки — ее прохладу; улыбался обладатель мира Мануэло Коста, и легко держала канудосская земля пастуха-бедняка… Напевая, размахивая руками, направлялся он к конселейро. И вдруг заметил женщин. Всех семерых вместе, так вот, рядом друг с другом, еще не приходилось ему видеть, порознь-то — да-а-а, ха, сколько раз, но всех вместе!.. Опешил и, ошеломленный, чуть было не пустился наутек к реке, но сообразил — недостойно бежать, не говоря уж о чем другом, да и погнаться могли… И хотя приуныл, пересилил себя, сгорая со стыда, проволочил ноги к тягостным гостьям; чувствуя и сознавая, как умаляют его стыд и смущение, вскинул свою красивую голову и так вот спросил озорно:

— А другие где, девочки?

Заулыбались канудосцы, отвернулся Мендес Масиэл, не спеша направился к реке, отошел от них и Жоао, буркнув что-то, и все, все разошлись — оставили женщин с желанным Мануэло. А он, веселый пастух, глазами впитывал не семь — семьсот источников блаженства, вспоминая кое-что, и сказал весело, оживленно: «Присядем, девочки. Будьте как дома, не подать ли стулья?» — «Нет, нет, к чему нам кресла, — отказалась строго одетая, опускаясь на землю. — Я совсем неприхотлива…» Все молчали, но молчание было таким красноречивым; в глазах шести женщин была нескрываемая любовь, седьмая, застенчивая, опустив голову, ковыряла пальцем землю, кидая на Мануэло беглый взгляд и снова терзая палец.

Жоао угрюмо наблюдал за ними издали: «Ух, ветрогон, тьфу…» — а дону Диего вздумалось подразнить Жоао, рассердить, и он спросил вроде бы наивно:

— Вы же не знаете, дядя Жоао, возможно, и вправду сестры…

— Видали мы таких сестер! — взорвался Жоао. — Он рыси в лесу не упустит!

Мануэло овладел наконец собой.

— Что, не могли прийти поодиночке, пташки?

— Боялись в одиночку, — кокетливо пояснила строго одетая. — И какая разница, ты ведь и пальцем меня не касался, — и посмотрела очень выразительно. — Верно ведь, Мануэло?

— Верно, Матильда, верно, — кивнул Мануэло. — Правда, было раз, кажется во вторник, случилось нечаянно задеть вас безымянным пальцем за локоть.

— Это не считается, нечаянно же! — воскликнула женщина, отметив про себя: «Славный мальчик, хороший мой…»

А Мануэло недоумевал в душе: «Зачем ей понадобилось, хотел бы знать…» — и вспомнил при этом кое-какие прелести строго одетой женщины.

— Послушай, Мануэло, пойдем с нами, — нежнодивным, в меру трепетным голосом взмолилась женщина, утопавшая в кружевах.

— Куда, Лолита?.. — удивился Мануэло.

— В Город ярмарок…

— Нет, Бланкита, не могу.

— Почему, Мануэло, почему? — надрывно вопросила женщина с глубоким вырезом.

— Не обижайтесь, девочки. — Мануэло легко поднялся с земли. — Не говоря уже о чем другом, прикончат меня там каморцы, но если б даже…

— Мы укроем тебя…

— Но если б даже, — Мануэло не слушал ее, — я был уверен, что меня не тронут, все равно не пошел бы. Не покину эту землю, так как она… Эта вот земля, на которой я стою, — Канудос.

— Подумаешь, какое дело, — поджала губы одна из женщин, одетая по-мужски, только шею ей обвивал пушистый песец. — Подумаешь, какое дело…

— Для меня — большое дело… очень.

— Эта вот земля? — Женщина мотнула головой, откидывая налезшую на глаза прядь волос. — Идем с нами, умоляем!

— Все, разговор окончен, — сказал Мануэло, и непривычно холодным был его тон. — Не скрою, все вы очень желанны, но за вами не последую.

— Значит, совсем не любишь меня?! — огорченно спросила нежная, красивая, крупная женщина. Она как раз больше других влекла Мануэло, хотя внешность у нее