Белый ниндзя - Эрик Ластбадер

Она стояла в сторонке, чтобы не мешать полицейским, терпеливо ожидая, когда детектив Эйлбемарл доставит ее обратно в участок. Она бы хотела присутствовать при освобождении Брэндинга. Ее работа здесь была почти завершена, но вопрос с Брэндингом все еще не был решен. Как, мысленно обращалась она к нему, веришь ли ты мне по-прежнему? Любишь ли меня?

Ей не терпелось поскорее узнать ответы на эти вопросы.

Сендзин наблюдал, как Николас и Жюстина занимаются любовью, с завистью, которую порой чувствуешь к ровеснику, чья коммуникабельность делает его душой компании. И именно эта зависть быстро перешла в желание убить Николаса прямо сейчас, позабыв свое первоначальное намерение организовать полномасштабное возмездие, которое могло бы полностью удовлетворить его растущий аппетит к разрушению.

Жажду немедленного убийства остановили не логические рассуждения, а некий новый элемент, который он почувствовал в Николасе. Выставив щупальца своего сознания, как он это делал в кабинете д-ра Ханами, Сендзин почувствовал не замкнувшееся в себе, неуверенное существо, как тогда. К его величайшему удивлению, его щупальца наткнулись на черную, безликую стену, за которой ничего не разобрать. Психика Николаса оказалась непроницаемой для дара Сендзина. Что бы это все значило? Сендзин был уверен, что единственный путь к спасению, который еще оставался у Николаса, он уничтожил, совершив ритуальное убийство Киоки — тандзяна, жившего в замке на Асамских горах. Куда потом пошел Николас? Он ведь не вернулся в Токио, поджав хвост, как можно было ожидать, а направился вглубь гор. Зачем? Но в конце концов эти вопросы имели лишь теоретическое значение. Он сосредоточил внимание на практическом аспекте: Николас, очевидно, тоже тандзян. Эта безликая стена, окружившая его психику от вторжения, — это же фирменный знак тандзяна.

Как же так случилось, что он об этом не знал раньше? Но, с другой стороны, и это не важно. Сендзин достаточно подготовлен для того, чтобы пробить и эту стену. Надо только заново оценить ситуацию и выработать новую тактику. Кшира, светозвуковой континуум, учит: янь, мужское начало, порождает энергию, которая дает свет и мысль, а свет порождает огонь; гром порождает звук, а гнев порождает гром. Инь, женское начало, текучее, уступчивое; земля, являющаяся восприемницей мысли и энергии, плавильный тигель мысли. Одно не существует без другого. Но Сендзин знал, что инь дает яню не только силу, но и слабость, а слабость — это конец. Поэтому Сендзин потратил столько времени, освобождая себя от инь — уступчивой, преданной, нежной.

Он поставил себе целью остановить вечный поток двух форм жизни, когда инь вливается в янь. Поэтому он стал дорокудзаем, бичом тандзянства.

Со своего наблюдательного пункта Сендзин, как сова, примостившаяся на сучке, смотрел на спящих Николаса и Жюстину. Он устроился поудобнее, позволив себе слегка расслабиться, подумал о себе словами Жюстины как об облаке, парящем над землей, где негде дышать от скученности, — об облаке, отрешенном от радостей, забот и желаний тех, за кем он наблюдал. Кшира позволила ему видеть все это, его собственная философия — сделать это.

Он глубоко втянул в себя воздух. В воздухе не было запаха смерти. Во всяком случае пока. Есть состояния похуже смерти, и Сендзин позаботится о том, чтобы Николас насладился ими, прежде чем он, Сендзин, позволит ему вкусить смерть.

А пока в воздухе пахнет другой целью, от которой ноздри Сендзина затрепетали. Он пришел за изумрудами тандзянов. Он надеялся, что Жюстина будет в состоянии сказать ему, где они. Но появился Николас. Теперь можно будет одновременно нанести мощный удар и узнать наверняка, не спрятаны ли изумруды внутри дома. Этот удар будет первым в серии, которыми будет изобиловать путь Николаса к гибели.

Тихий, как смерть, Сендзин спустился со своего наблюдательного пункта и, скользя среди теней, занялся своим делом. Когда он закончил его, появился свет там, где прежде его не было, а за светом — жар, с шипением всасывающий кислород из дома.

Через мгновение после того, как Сендзин ушел, Николас, вздрогнув, проснулся. Его легкие наполнились дымом, и он закашлялся. Пламя лизало пол, пожирало темноту ночи.

Киллан и Негодяй стояли на углу улицы в обшарпанном районе на окраине Токио. На другой стороне освещенной, но безлюдной улицы они могли видеть мигающие неоновые иероглифы, возвещающие, что в данном здании размещается отель под названием «Кан».

— Кузунда сказал, что я должна прийти сюда, — сообщила Киллан в четвертый или пятый раз. Она стояла на одной ноге, то на другой — верный знак, что нервничает. — Наверное, тебе не стоило идти со мной.

— Я не могу взвалить все это на тебя одну, — возразил Негодяй, тоже, наверное, в четвертый или пятый раз. — Ты уверена, что он даст нам то, что нам нужно?

— Конечно, даст, — уверила его Киллан с непоколебимой убежденностью революционерки. Она провожала глазами каждую редкую машину, в каком бы направлении она ни двигалась. — У него ведь нет выбора.

Негодяй на это ничего не возразил, только потрогал рукой оттопыривающийся карман нейлоновой ветровки.

Когда Киллан прокрутила запись, которую они с Негодяем составили из тщательно отобранных мест пленки, найденной Негодяем в соседней квартире, Кузунда Икуза улыбнулся.

— Где ты это раздобыла? — спросил он.

— Это неважно, — ответила Киллан авторитетным тоном. — Главное, она у меня. Интересно?

— Естественно, — ответил Икуза, поглядывая на нее из-под жировых складок неподвижным взглядом рептилии.

— И ты хочешь знать, что я хочу за нее? — спросила Киллан, едва сдерживая нетерпение.

— Наверно, опять что-нибудь экстравагантное? — Опять улыбка, будто его ничто на свете не огорчало.

— Мне нужно солидное положение. Не работа по самому низкому разряду в «Накано», не работа рекламного агента, убеждающего клиентов покупать вашу новую продукцию.

— Я думал... — начал Икуза, затем с лязгом захлопнул челюсти. Улыбка исчезла с его лица.

— Беда твоя, Кузунда, — сказала Киллан, — состоит в том, что ты смотришь на меня как на женщину. Ты красиво говоришь о моих способностях, уме, честолюбии, но всегда добавляешь, что, мол, жаль, что я не мужчина. Неужели ты не понимаешь, как это меня унижает? Наверное, нет. Такое тебе в голову и прийти не может.

Но теперь ты должен будешь это понять, потому что я хочу потребовать за эту пленку нечто значительное — хотя бы, чтобы спасти лицо. Мне нужно солидное положение в «Накано».

— А как же с твоими революционными идеями, Киллан? — укоризненно произнес Кузунда. — Должен сказать, ты меня разочаровываешь. — Он надул свои толстые губы. — Теперь я тебя хорошо знаю. Как всякие революционеры, ты жаждешь власти, которую не можешь получить, оставаясь революционеркой. Потому что, получив ее, ты оказываешься в положении человека, купленного истэблишментом. И где же тогда, скажи на милость, твоя революционность? — Он сделал примирительный жест. — Ладно, бери свое солидное положение. Любое в коммерческом отделе. Какое хочешь?

Киллан улыбнулась одними губами, но долго сдерживаемый яд все же просочился наружу.

— Ты думаешь, что хорошо знаешь меня, но ты ошибаешься. Мне нужен пост не в коммерческом отделе, который является всего-навсего изящным фасадом концерна, а в отделе, где действительно что-то происходит: в научно-исследовательском. Я хочу получать прибыль от того, что может дать ИУТИР. Десять процентов.

Киллан показалось, что вся кровь отлила от лица Икузы. Она ждала, что он спросит, откуда ей известно про ИУТИР. Но он не спросил. Только назвал ей адрес и время.

— Приноси с собой пленку, и я дам тебе контракт на подпись.

Все прошло на удивление гладко...

— А что если он не покажется? — спросил Негодяй.

— Покажется, — заверила его Киллан, переминаясь с ноги на ногу. — У него ведь нет выбора.

— Надо было настоять на том, чтобы он показал контракт до встречи, — сказал Негодяй. — И вести переговоры лучше было бы мне.

— Ты что, шутишь? — возмутилась Киллан. — Тебе надо оставаться невидимкой. Кузунда не должен знать, откуда мне стало известно про ИУТИР. То, что я тебя знаю, одновременно является моей силой и моей слабостью. Так что лучше отойди в тень, когда увидишь Кузунду. Я не хочу, чтобы он тебя узнал.

Уже прошло две минуты после времени, назначенного Икузой для обмена верительными грамотами. Из-за угла появился черный «Мерседес» и направился в их сторону. Негодяй отступил в тень. Когда машина приблизилась, они обратили внимание, что стекла у нее сильно затененные.

Вот она уже на расстоянии одного квартала.

— Это он, — убежденно произнесла Киллан и перестала переминаться с ноги на ногу.

«Мерседес» внезапно начал резко набирать скорость.

— Они что, спятили? — закричал Негодяй. «Мерседес» прыгнул на тротуар и мчался прямо на них.